плечи, медленно потянула на себя. Я сел в постели.
Меня немного штормило и в голове стоял туман. Но в целом... В целом, всё вроде ничего. В голове опять замелькали образы, как я проваливаюсь в воду, как сильное течение затягивает меня по лёд, как Иваныч лежит на животе на краю полыньи и тянет меня к себе, но у него долго не получается вытащить меня на лёд, а потом я уже на берегу... В общем, потихонечку до меня стало доходить, что походу, сегодня, я родился во второй раз.
Шкура сползла с моих плеч. Бабушка просто стащила её с меня, склонившись и внимательно оглядывая меня в упор, особо не заморачиваясь с тем, что я совершенно голый.
— Ну, ты только посмотри. Даже ни одного обморожения... , — пробормотала довольно она себе под нос.
Впрочем, до бабушки мне сейчас не было никакого дела. Повернув голову, я во все глаза уставился на маму.
Шкуру-то бабушка стащила не только с меня. И сейчас, в полумраке комнаты, отчаянно заливаясь краской под моим взглядом, одной ладонью мама торопливо накрывала светлый пушок между атласных пухлых бёдер, а другой пыталась спрятать от моих глаз большие мягкие тяжелые груди. Меня поразило насколько у неё белая молочная гладкая кожа..
— Мам... Ты чего голая-то?, — брякнул я первое, что пришло мне в голову. С некоторым трудом я оторвал взгляд от мамкиных прелестей, понимая, что всё-таки это неприлично вот так во все глаза пялиться на тело родной матери. Мама в смущении потупилась, отвела взгляд и, видимо, не нашлась, что мне ответить.
Бабушка издала короткий смешок:
— Ты мамку в краску не вгоняй, орёлик. Это первое дело для застуженного мужика. В старину так и отогревали таких балбесов, как ты, внучек. Клали под одно одеяло ему голую тёплую бабу. Старое верное средство, — она вздохнула, — деревенька у нас маленькая теперь, сам знаешь. Где я тебе тут найду молодуху... и до ближайшей больницы сотня вёрст. Так то..
Бабушка снова противно, в своей излюбленной манере, хихикнула:
— Только если жену Иваныча, — типа юморнула бабушка, — так, что мамка тебя считай к жизни-то и вернула. Орёлик! А ты, кстати, злой до женского тела... Мамке-то вон всю грудь измял, да искусал. Она насилу вытерпела..
Я густо покраснел, косясь краем глаза на маму. Она тоже покраснела ещё сильнее, только вымученно улыбнулась. Подтянув ножкой шкуру к себе, она торопливо спряталась от моих глаз под неё.
Потом упёрлась лбом мне в плечо, как бы ласкаясь:
— Главное, что всё хорошо... Ох, Мишенька... Ну, и напугал ты меня.
Бабушка грубо взъерошила мне волосы.
— Рыбак, блин. Ну, как отлежишься, ох, получишь ты у меня..
Она взяла со стола у кровати тонометр и принялась мерить мне давление.
— Глаза, пока закрой, — скомандовала мне и затем маме, — а ты оденься, пока.
Бабушка наклонилась и подняла с пола скомканную белую ночную рубашку мамы и перебросила её через меня маме.
— Давление в норме, — чуть позже удовлетворённо сказала бабушка, глядя на датчик тонометра, потом вытащила из моей подмышки градусник. И снова довольно хмыкнула, — ну, как с гуся вода... На, выпей!
Я открыла глаза. Бабушка поднесла к моим губам кружку с очередным своим настоем. Я молча стал пить.
— Как себя в целом-то чувствуешь?
Я допил, пожал плечами:
— Голова кружится. Слабость..
Бабушка покивала головой:
— Ну, ещё бы... Так, всё ложись, спать тебе надо. А я к Иванычу побежала. Жена вон его пришла. Говорит, у него от треволнений что-то сердце прихватило... Он, пока ты спал, раз десять уже заходил, — всё волновался, как ты... Лен, а
Коктебель