Стараниями двух женщин, я снова оказался на тюфяке, набитом соломой и, для большей мягкости, обложенном свежим душистым сеном.
— Ты посиди с ним, чтобы опять не брякнулся, — сказала Матрена, — а я пойду, его одёжу на просушку развешу.
Тина кивнула и накрыла меня толстым лоскутным одеялом и даже через него проглядывалась эрекция.
Так, она сидела, а я лежал — со стояком. Смотрела, смотрела и не выдержала. Сунула под одеяло руку и нашла член. Отвернулась.
Ладонь Тины обхватила головку, огладила и стала быстро мастурбировать. Я открыл глаза и смотрел на нее. Она сидела рядом, на лавке, смотрела на стену из бревен, вполоборота, спрятав от меня зеленые глаза.
Такого способа удовлетворить мужчину, я еще не знал. Кончил, судорожно собирая в коленях ноги. Тина огладила успокоенный член и осторожно потянула руку из-под одеяла.
— Мне было приятно, — проговорил я.
Тина соскочила с лавки к окну, двери... Остановилась ко мне спиной, сгорбилась, замерла...
— Правда?.. — не оборачиваясь, спросила она, где-то, через минуту.
— Да...
— Только, ничего не было, ладно?
— Ладно...
— В бреду привиделось...
— Да...
Тина повернулась, улыбнулась.
— Пить хочешь?
— Хочу...
— Сейчас, молока принесу... Ты только больше не падай.
— Не буду...
Устало закрыл глаза, сам не зная, где была явь, а где бред — все в моей голове перемешалось...
****
— А вы ему кто? — услышал я.
— Мы работаем вместе, — ответила Вилка. — Это я скорую вызвала. Он один живет.
— Садитесь...
Отключился, услышав включенную сирену реомобиля...
Глава шестая.
Я лежал на больничной койке, ягодицами вверх, симпатичная медсестра втыкала мне раствор пенициллина. Процедура «иглоукалывания» — окромя таблеток, микстур, мне была назначена каждые четыре часа, независимо, день это или ночь, а так как здесь я находился вторые сутки, то моя задница уже изрядно пострадала.
— Больной, расслабьтесь! — проговорила медсестра, медленно, «садистки», вводя инъекцию, — Вы так напряжены — иглу сломать можно! Вот, тогда, действительно, будет больно.
— Полагаете, сейчас мне приятно? — спросил я.
— Потерпеть-то можно. Какие вы, мужики, всё же нытики! Метр восемьдесят с лишним, а уколов боишься. Готово. Надевай трусы, поворачивайся.
Я подчинился. Она, при мне, сломала одноразовый шприц и положила в пакет, где уже лежали два стеклянных флакончика, из содержимого которых и сделан был раствор пенициллина.
— Замужем? — спросил я.
— А зачем тебе знать? — улыбнулась она, снимая перчатки, тоже в целлофановый пакет.
— После того, что меж нами произошло, ты просто обязана пойти со мной в ЗАГС!
— Тогда, не замужем...
— А звать?
— Таня...
— Ночью, ты будешь дежурить?
— Я. На сутки заступила.
— Приходи...
— Конечно, приду. В два и в шесть — укол.
— А ты в три приходи.
— Зачем?
— О жизни поговорим...
— Ну, если только поговорить... о жизни.
Таня снова улыбнулась и пошла к дверям из отдельной палаты, которую мне устроила Гелена, как только узнала, что я угодил в кожно-венерологический диспансер не с каким-либо сифилисом, а с «рожей», — болезнью, не передаваемой половым путем, что косвенно подтверждало мою к ней честность.
Гелену не устроило, что кожное отделение и венерологическое находятся в разных корпусах больницы. Звонок жены мэра главному врачу и меня поселили вообще отдельно, в инфекционном боксе со всеми удобствами.
Хорошая баба, Гелена. С этой мыслью, я остановил Таню.
— Придешь?
— Если свободное время будет... — бросила она, уходя и прикрывая за собой дверь.
В который раз я осмотрел свои руки, они не обожжены, но кожа на них была красного цвета.
Когда меня привезли в больницу на скорой, руки весили по тонне каждая, и висели плетьми, выворачиваясь из плечевых суставов под собственной тяжестью. Таблетки, микстуры, уколы помогли — руки мне подчинились, но краснота на
Тетрадь по завещанию.