возрасте четырнадцати лет, я первый раз была представлена к государеву двору. Меня подвели к императору Петру Алексеевичу, и он милостиво обслюнявил мое юное чело, щеки и губы. Это не вызвало у меня особого восторга. Я сгримасничала и обтерлась. За этакое мое детское, невинное деяние, батюшка мой был на меня очень зол. И, вскоре, я снова отъехала из столицы, с глаз долой. В батюшкин дальний юрт, где и пробыла невыездно до девятнадцати лет.
Будучи в июле-месяце 1725-го года на Нижегородской ярмарке в обители святого Макария, я была сведена судьбой с Акулиной Ивановной Лупкиной и мужем ее, бывшим стрельцом Прокопием, а на то время, богатым торговым гостем. Они меня милостиво пригласили к себе. Погостить в их большом доме, пока длится Макарьевская ярмарка.
На широком подворье Лупкиных, что в Нижнем Новгороде, я впервые и встретила красавицу Агафью Карпо
ву. Словно Царевна-лебедь, была она ликом нежна, шеей бела, очами голубыми светла, бровями тонкими черна. Слова мне рекла ласково, душевно. И глядела на меня матушкой, хоть годами была лишь на десять лет меня старше».
— Ну, прямо, тебя Прокла описывает! — снова проговорила Ульяна.
— Разве ж я красивая? — спросила Евдокия, лишь украдкой бросив в ее сторону свой взор.
— А то, и нет!
— У меня глаза не голубые.
— Зато поволока. Белки-то, как у батюшки с голубизной и шея от матушки, лебединая. Ой, неспроста тебе сия летопись объявилась!
— Подумай, чего говоришь!
— Чего? Я и не говорю. Так, лишь размышляю.
— Ты пока, Ульяна, размышлять, то — размышляй, но на язык не выкладывай. Слушай, лучше дальше:
«Гулянья на Нижегородской ярмарке завсегда буйно, но в то лето, по смерть сына антихристова Петра, средь простого народа оно было особенно радостно. С Агафьей мы подружились крепко. Каждый день вместе посещали торговые ряды ярмарки. Покупали простенькие девичьи безделицы, и, однажды. Однажды, нам встретился чернобровый, лихой торговец.
На его могучем плече висел короб с цветастыми платками, а под ними были упрятаны запретные картинки, творенные красками на лубке. Особливо мне понравился жирный вальяжный котище на желто-сиреневом листе. Его выпученные красные глазища сразу напомнили мне упокоившегося по зиме императора Всероссийского, и я лубок купила.
На следующий день Агафья снова потянула меня к коробейнику, и он предложил нам другую картинку. Звалась она «Как мыши кота погребали». Больше дюжины мышей тащили сани с почившим котом, а над его великим пузом было начертано: «Кот казанский, а ум астраханский, разум сибирский. Славно жил, сладко ел». Толкнула Агафья коробейника ладошкой о кудрявый волос, но мышей, тащивших кота, графа Меньшикова, купила, и на дно корзинки спрятала.
Звался коробейник Трифоном, родом был из-под Владимира-города, посадский Мстеры-слободы. Было ему тогда лет тридцать, и оказался он весьма задорным и веселым ухаживателем для меня, но, особливо, для красавицы Агафьи.
Вечером того же дня Трифон пригласил нас к берегу Матушки Волги, подальше от благочинных иноков Макарьева монастыря. А там Шумит развеселое гулянье! Девок, парней, молодых и задорных, с плясами да харями из бересты полна поляна. С визгом, от щипов за мягкие места. Девицы и парни, при кострах, великих хороводы водят. Скоморохи в гусли и гудки играют. Тут же греют кости старики, глаголют сказы о Илье Муромце, и о других богатырях, а отроки, раззявив рты, слушают. Лакомясь парным молочком, из сулеи в руках медведчика, важно урчит медвежонок. А у кукольника матерчатый Петрушка обнимает подружку, богатую округлостями Машку-растеряшку. Большим, с горбинкой, носом стремясь залезть ей под подол.
Многое я познала нового за погожий и светлый, пахнущий яблоками, август того года. Жили мы с Агафьей в одной горнице и
Затворная летопись инокини Проклы. Глава седьмая.