случается, но души без веры не бывает, Дуняша. О грешных душах, попы напридумывали, страху на людей нагнали. А по мне, зло бездушно. Нет в нем души и терзаний нет. А коль так, то и страдать бездушный человек не может. Все у попов шиворот навыворот получается. Говорят: человек в грехе рождается и все жизнь идет к Богу. Как же так? В чем повинен младенец? Он чист и непорочен и лишь с годами в своих поступках, в своей поступи чистоту утрачивает или сохраняет. Батюшка твой так мне вещал:
«Мать Земля родит детей своих, она кормит их и поит. А по смерть, ОНА нас в себя вбирает и снова родит. И нет греха для нас большего, чем ей изменить. Она человеку душу дает, — она и заберет, если он сам веру в предков, каким поруганием осквернит или иному кому позволит. А без души мертво тело, хоть и ходит оно, по земле спотыкаясь, порой еще долго. Не идти к Богу надобно, а жить так, чтобы деяниями своими не уйти от него, не отдалиться. Жить так, чтобы он тебя не покинул. Не оставляй в думах своих Всевышнее Небо и Матушку Землю, яко отца своего и мать, тогда и возвращаться к ним не надобно станет».
— Поэтому юродивые у народа в особом почете и уважении состоят?
— Небо к ним благосклонно, Дуняша. Поскольку, с Богом родились, с Богом живут, с Богом и умрут. Но сейчас все больше лжи, обмана средь них обретает. Ты читай летопись, читай...
— Поменяй свечу, а то совсем огарочек остался.
Ульяна исполнила ее просьбу, новая восковая свеча ярко освятило ее обнаженное тело. Она снова забралась под одеяло, прижалась, и Евдокия вернулась к чтению летописи.
«Дальше было, как не со мной. Махая руками и матерно ругаясь, князь отделился от моего поруганного тела и вылетел в окно, вышибая при полете головой раму. Стало холодно. Крещенский трескучий мороз мгновенно проник в комнату и наполнил ее хладом. Завернув меня в соболью шубу насильника. Укутав в пушного зверя как беспомощное дитя, Федор выпрыгнул в зимний сад и быстро побежал от усадьбы прочь...
Я не знаю, как он миновал московские заставы, только к утру принес он свою ношу на Кулички, к стенам Ивановского Предтеченского женского монастыря и постучал в ворота.
Как оказалось, с недавнего времени игуменьей там была матушка Анастасия, в миру Акулина Ивановна Лупкина. По смерть мужа своего, нижегородского торгового гостя Прокопия, она отказала все нажитое добро Ивановской Предтеченской обители, перевезла в монастырь его тело, где уже покоился прах Ивана Сусслова, и стала в нем матерью-настоятельницей.
Меня замершую, едва живую внесли в монастырскую мыльню и положили на теплый полог. Открыв глаза, я увидела Агафью Карпову. Она растирала мое поруганное тело, разогревая его медом и своими страстными ладонями. Баня стала нагреваться постепенно, медленно разгорячаясь вместе со мною. Осторожно дотронувшись до потаенного места, Агафья участливо заглянула мне в печальные очи. Я попросила ее глазами, и она опустила голову меж моих поруганных бедер, даря мне огонь своего сердца...».
Слушая летопись, Ульяна раскинула ноги и сунула руку под одеяло.
— Поцелуй меня — наблюдая за ней, томно произнесла Евдокия, оставляя листы и откидывая на земляной пол одеяло — Там, поцелуй! Хочу испытать то, о чем пишет Прокла.
Рука Ульяны, что она держала под лоскутным одеялом, заблудилась в густоте волос между ее ног. Их глаза встретились. Она, молча, опустилась ниже, оставляя свою руку на месте. Евдокия выгнула голову вверх, закрыла глаза, сглотнула и замерла в ожидании.
Постепенно оживая, ее рот приоткрылся, кончик языка пробежал по
Затворная летопись инокини Проклы. Глава седьмая.