Сейчас я тебя согрею, незнакомец. Снимай одежонку-то.
Игнатий огляделся. С низко нависающей кровлей лачуга была в три бревенчатых венца поверх земляной ямы. В ней едва-едва размещались сложенная из дикого камня печь, стол и две соединенные под лежанку лавки. Окном и дымоходом служило отверстие под самой крышей. В красном углу висела икона. На закопченной поверхности, ее лик был почти невиден.
Ставя на стол деревянные плошки для питья, женщина не умолкала:
—. ..Знаешь сколько хмеля по здешним местам? Собрать, времени летнего не хватает. Вот сварила для хозяина заимки. Третий год его жду... Кляла себя за это, а все равно жду, окаянного! Мой-то знакомец любил бражничать! А ты, как?.. — она обернулась. — Почто еще одетый? Снимай портки! Сейчас здесь, как в бане будет.
Действительно, умело построенная землянка быстро нагрелась до жаркого состояния. Осторожно чтобы не задеть голову женщина стянула с него рясу и все остальное, что было. Только полностью сработав из Игнатия Адама, она немного успокоилась. Огонь в очаге потух, лачугу освещали только раскаленные докрасна дикие камни и маленькое оконце сверху.
Быстро собрав в подмышку одежду и взяв со стола большой нож с широким лезвием, его спасительница покинула лачугу. Через какое-то время ее звонкий голос послышался у окна-отверстия.
— Незнакомец, изнутри подсоби-ка!
Игнатий подошел к противоположной стене.
Обточив ножом большой кусок прозрачного льда, женщина стала всовывать его в прорубленную в бревне дыру. После недолгой совместной возни ледяная глыба встала на отведенное ей место и снаружи была обмазана подтаявшим снегом.
Вернувшись, она плотно закрыла дверь и опустила проем закатанную кверху медвежью шкуру.
— Теперича и светло, и тепло! — снимая платок, проговорила спасительница. — Вещи твои, я в прорубь опустила. Пусть студена водица сама их до утра полощет. Горячо! Как дичь-камень накалился-то...
С этим восклицанием женщина стала раздеваться дальше. Надежда сидевшего у стола Игнатия, что она оставит на себе хоть исподнее, не оправдалась. Из нательного, у ней была лишь чистая льняная рубаха с уже оторванным вы
ше колен подолом. Но и та, была спехом снята, и окончательно разорвана на длинные лоскуты.
Без всякого стеснения, не желая прикрыться даже волосами, женщина напомнила Игнатию Таисию. Нагая Евина дочь обогнула стол и подошла к нему. В полутьме высвечивались отдельные части обнаженного тела и глаза, подернутые влажной дымкой синеватого цвета.
— Голову-то больную надо бы водицей обмыть. Да перевязать, — настойчиво проговорила она. Игнатию снова почудилась Таисия.
Не принимая кротких возражений, уткнув гостя лицом в мягкую податливую грудь, она стала снимать с его головы окровавленное тряпье.
— Хорошо приложился, почти в темечко. Сейчас, Незнакомец, больно будет. Подожди-ка, отмочу.
Не выпуская добычу из ласковых рук, спасительница стала озираться.
«Нет, — она не Таисия», — мысленно определил он, и почти крикнул:
— Не будет!.. Дергай! Не чувствую я ничего!
Ожидая крики и его брань, женщина резко сорвала повязку вместе с клоком волос. Охнула и присела рядом.
— И вправду даже не сморгнул!
— Говорю же, неуемная баба! Не чувствую я.
В доказательство, Игнатий потянул руку к тлевшему очагу и зачерпнул рукой горсть еще красных углей.
— На, смотри!..
Женщина, захватила грудью воздух, выдохнула. Обратилась лицом к иконе и перекрестилась.
— В срамоте пред Богом, крест на чело кладешь, сестра! Окстись!.. Как имя твое, срамница?!
— Об имени вспомнил! Зачем тебе имя? Думала мужика в дом волоку... Оказалось, болвана бесчувственного! А что срамна я! Так, хошь гляди! А хошь, — жмурься! По-другому здесь задохнешься. Исподнее, я на твою расшибленную голову извела, а в шубе пред тобой сидеть не собираюсь! Прости меня, Господи!
Спасительница отвернулась, пряча слезы, покатившиеся из ее черных с масленкой глаз. Изгиб обнаженной спины, маняще проглядывался
Затворная летопись инокини Проклы. Глава седьмая.