даже самым малым чужим успехам и постоянно подставляющих подножки более удачливым коллегам. Я уже и не упоминаю о нищенской учительской зарплате... Вот оно как! – качнула головой в завершение своей «мини-лекции». – И подумайте теперь, та ли это профессия, которая вам нужна. Такого ли поприща хотели вы для себя?
– Но ведь вы же всё-таки здесь работаете... – осторожно заметил этот наивный студентик, слегка покраснев за свою (наверно неуместную) фразу.
Завуч горестно улыбнулась:
– Да, работаю. Наверно просто потому что ничего больше делать не умею. Потому что за полтора десятилетия намертво срослась с этой работой, с этой маленькой, несчастной школкой. Я пришла сюда после педучилища – наивной студенточкой-мечтательницей. С красным дипломчиком, со стопкой грамот и благодарностей и с радужными мечтами о труде на благо общества. Потом доучивалась в институте. Но всё равно осталась здесь. Пыталась доказать себе, что высокая зарплата и перспективы карьерного роста – это не главное. И "доказала". Сами видите, во что превратилась за пятнадцать лет. В зеркало взглянуть страшно!
В светло-карих глазах Елены Павловны внезапно блеснули невесть откуда взявшиеся слёзы («Это ещё что такое?!! – мысленно обозлилась она. – А ну-ка живо взяла себя в руки!»).
– Не говорите так! – умоляюще воскликнул Стас, поражённый её словами. Казалось, не несчастная тридцатипятилетняя разведёнка-пессимистка сидела сейчас перед ним. Ему вдруг увиделась сказочная красавица-королева, душой и телом преданная своему крохотному королевству-школе и готовая на любые подвиги во имя своей тяжёлой, но такой нужной людям миссии - Педагогики. – Вы... Вы необычайно красивы!.. Вы прекрасны! Вы восхитительны!
И, чувствуя себя виноватым за эти нечаянно пролившиеся слёзы, упал к ногам собеседницы и прильнул губами к её руке, крепкой и сильной, умеющей держать и авторучку, и книгу, и молоток, но всё ещё по-женски изящной, мягкой и нежной. Уже не в силах остановиться и погасить в себе так резко вспыхнувшее непонятное чувство (смесь сострадания и восхищения) осыпал поцелуями её руки, её снова обнажившееся, по-девичьи белое и округлое колено, подол её старенькой макси-юбки – с этим треклятым (нет, с этим волшебным!) разрезом спереди, всегда раскрывающимся так некстати (нет-нет, пусть он раскрывается как можно чаще!).
Трусы сына