Прости, отче. Но видит Бог, не по своей воле грешу. Не по воле в Киеве — не по воле и одеяние.
— Пути Господни неисповедимы, Ефросинья. Только Ему дано право направлять нас. Смирись, сестра, и излей душу своему наставнику во Христе.
Священник милостиво пригласил женщину в малую горенку рядом с основной залой прихода. Пройдя за ним, Ефросинья сняла шелом и положила на дубовый стол. Черные, иссиня, курчавые волосы волнами рассыпались по ее покатым плечам.
Женщина была молода: большие глаза света молодых оливок, прямой нос и продолговатый овал лица выдавали в ней уроженку Мизии. Тонкие, плотно сжатые губы говорили о том, что, несмотря на молодость, ей уже пришлось пережить много печали.
Десять лет назад князь Святослав привез ее в Киев, для потехи старшему сыну Ярополку, совсем девочкой насильно забрав из женского монастыря. Родители Ефросиньи, уподобляя дочь святой Марии, отдали ее Господу, но судьба распорядилась по иному — невесте Христа пришлось делить ложе с князем-язычником.
Несчастная женщина, невольница, с корнем выдернутая из отчины, давно бы покончила счеты со своей проклятой жизнью. Только страх перед великим грехом самоубийства и отец Анастас — настоятель киевского собора святой Софии, держали ее на этом свете. Препятствием, надеж
дой на мирское счастье, была еще одна причина — княжеский дружинник Варяжко, но в том Ефросинья боялась признаться даже себе.
Мысли нахлынули на женщину, она устремила взор на иконы в красном углу комнаты, слезы брызнули из ее распахнутых оливковых глаз.
— Помолись, сестра. Оставляю тебя наедине с Господом нашим! После поговорим.
Анастас удалился, прикрыв за собой дверь.
В душевных метаниях, молитве, просьбах и слезах, Ефросинья не заметила, как прошло два часа. Только когда дощатый притвор малой кельи снова открылся, она вышла из забвенья и поднялась с колен.
— Ну, теперь расскажи мне, что ты Господу поведала. Помогу чем могу. Совет дам, коль не отвернешься.
— Не отвернусь... Только стыдно такое в Божьем храме говорить, отче!
— Говори, сестра! Бог простит.
— Норманн Сигвальд проходу не дает. В блуд меня тянет. Отбиваться, сил моих больше нет, отец Анастас!
— Что же князю не скажешь?
— Ярополк шибко опасается воеводу Свенельда. Да и я, для него кто? Привезенная издалека забава, ночная потеха не более. Боюсь, узнает, что понравилась варягу — подарит.
— Одно у тебя спасение, сестра! Подвигнуть князя к истинной вере. Отречется Ярополк от идолищ поганых, познает любовь Господа и тебя полюбит всей душой.
— Знаю. Но никак к нему не подступлюсь. Как придет ко мне, слово не даст сказать. Только о блуде и думает.
Ефросинья покраснела и опустила взор.
— Ничего, время поможет, — попытался успокоить ее священник. — Моисей сорок лет водил грешников по пустыне, помогая понять истину. Не в Ярополке так в его детях отразится Господь. Не зачала еще чадо княжеское?
— Не дал мне пока Господь.
— Молись, сестра! Твой сын должен быть у киевского князя первым!
— Молюсь... Еще одно дело есть у меня к тебе, отец Анастас. Княжеский гридень именем Варяжко, тяготеет к вере христианской. Хочет принять крещение. Он хороший, добрый! Во всем мне защита и опора. Окрести его, отче! Не дай сгибнуть в геенне огненной.
— Пусть приходит. Дорога в христианский храм всем открыта.
— Он во дворе... Я позову?
Священник подозрительно посмотрел на Ефросинью, но ее зеленые глаза были чистыми, без тайных мыслей, и святой отец упокоился.
— Утром, сестра... утром. После заутрени, — произнес он, намекая на поздний час.
Ефросинья поцеловала руку преподобному отцу и спрятала пышные волосы под стальной шишак. Обрядилась, поклонилась и направилась к выходу. Анастас
Со злыми ветрами. Глава третья.