же была, на бок легла. Ну я с тыльной стороны и пристроился. Еле как кончил.
— Дед, а она-то хоть кончила?
— Да не раз. Я как спустил, так на спину откинулся, дыхание восстанавливаю. Умаялся тётку ублажать. А она развернулась, голову ко мне на живот положила, изнава хуй в рот тянет. Так он же не мытый, сопливый. Да ей без разницы. Лижет, обсасывает. Да ещё нахваливает. Потом говорит
— Мотя, - это от Матвей, значит, - я теперь вовсе без трусов дома ходить буду. Ты как захочешь, так враз подол мне задирай и всё. Я растележусь как скажешь. Мотенька, ты бы подольше погостил у меня, соколик мой ясный.
А как подольше погостишь? Дома тоже дела ждут. Да маманя.
— Дед, ты что, и прабабку мою ёб?
— Так она же тоже женщина. И тоже нашего рода. Если уж сторонних обихаживаешь, так неужто своим внимания не уделишь? Ёб, конечно. Я же тебе говорил, что и не упомню кого и сколько. Много у нас родни.
— Дед, а вот скажи мне такую вещь: Ты же в возрасте, а встаёт и стоит у тебя - молодые так не могут похвастать. Отчего это? Наследственность такая?
— Хренетственность. То бабка моя расстаралась.
— Расскажи, дед.
— Всё, отвязни, язык устал. Завтра расскажу.
— Ты, дед, как Шахерезада: будешь тянуть тысячу и одну ночь.
— Может и боле. Ты это, обещала, так давай, жопу задирай. Чего-то я и сам разохотился. Дай-ка встрамлю тебе, внучечка. Ну, Анютка, куда?
— Дед, ты веди от пупка в сторону спины. Выше, выше, ещё выше. Вот в эту тесную дырочку и вставляй. Ааахххх! Дедуля, и до чего же он у тебя твёрдокаменный. Ещё, дед! До упора! Так её, Анькину жопу. Еби, дееееддд!
Любовь странная штука!