конечно, люблю шампанское, но джин – ещё больше, однако не могу же я при постороннем мужчине показать, что я могу пить с ним на равных.
– Мне шампанского, – ответила я, внутренне досадуя, что мне хочется джина, а я должна пить что-то другое.
Мы выпили снова – они джина, а я – шампанского. Разговор как-то не клеился. Говорились стандартные тосты, и, после третьего стакана Войцех сказал, обращаясь к моему мужу, словно меня здесь не было:
– У Вас, пан Давид, прекрасная жена! Чудесная женщина! Красавица – необыкновенная! В такую нельзя не влюбиться!
Кто-то мог счесть это хамством, но, честно признаюсь, мне было очень приятно. Давид же – сама деликатность – не возмутился, не дал ему в морду, а произнёс, светя лучезарной улыбкой:
– Вы правы, пан Войцех! я это знаю. Именно поэтому я как только впервые её увидел, сразу влюбился в неё без ума люблю её д сих пор, всерьёз и навсегда.
Мне показалось, что язык у него слегка заплетается. При этом он приподнялся с шезлонга, поймал меня рукой за затылок, привлёк к себе и, смачно поцеловав меня в губы, уселся на своё место. Это мне было тоже приятно, и я, улыбнувшись, покосилась на Войцеха. Чувствовалось, что ему тоже хотелось бы это проделать, но он не решался.
Мы выпили ещё, и вскоре Давид завалился на свой шезлонг и заснул. Войцех тотчас же оживился.
– Наташа, – быстро заговорил он, – Вы напоминаете мне средневековую даму прекрасную, добродетельную и верную своему мужу. Я в институте изучал жизнь и творчество трубадуров и менестрелей и сейчас воображаю себя вот таким странствующим по жизни поэтом, нашедшим, наконец, даму своего сердца. Знаете, от Вас веет таким волшебным духом, что хочется Вам поклоняться, как некоему божеству, сошедшему к нам из потустороннего мiра. У Вас такое необыкновенное лицо, руки, волосы – вся фигура...
Я понимала всю нелепость и неуместность его дифирамбов, но я ловила себя на том, что мне эти восхваления были очень приятны. Однако следовало его как-то прервать, и я сказала ему, как мне показалось, едкую дерзость:
– Я тоже читала кое-что о менестрелях и трубадурах, и знаете, Войцех, чем Вы отличаетесь от всех них?
– И чем же? – спросил он с улыбкой, при этом лукаво сощурясь.
– Тем, что эти певцы-воздыхатели одержимы были куртуазной любовью к своим избранницам, а Вы, в отличие от них, не столько любите, сколько хотите меня, и непременно тут же овладели бы мною, окажись мы с Вами наедине, и решись бы я Вам это позволить.
я ожидала, что он обидится, возмутится, начнёт возражать – всё, что угодно – он он вместо этого, быстро пересел ко мне на шезлонг, сказал совершенно другое:
– Наташенька, милая, простите, но Вы не очень глубоко знаете эту тему. Вы, очевидно, прочли несколько тощих научно-популярных брошюр о куртуазной любви, ну, может быть ознакомились с парой поверхностных научных исследований, а я изучал этот вопрос глубоко и всесторонне, и я смею заверить, что их куртуазная любовь не так уж далека и от плоти, и от эротических переживаний. Больше того, отдавая даме своей всю свою душу и сердце, её воздыхатель не прочь был, при случае, заполучить и всё её тело!
И он рассказал мне историю о трубадуре Готфриде Арнаутском, который пел своей даме хвалебные дифирамбы так страстно и проникновенно, что растрогал её сердце. Муж её, знаменитый рыцарь, пребывал в это время в крестовом походе. Несчастный Готфрид, завершив своё пение, имел такой печальный и потерянный вид, что его «дама сердца», думая, чем же его наградить
Вика часть 1