распростертых стрельцов, царевна сдержанно улыбнулась. Вот они, верные, как собаки, думала она, допустив коленопреклоненного Головина.
— Так говоришь, стрельцы в Кремле?
— Да, матушка-государыня, там, – робея лицом, сказал Головин. – Там же боярин Голицын. Стрельцы кричали тебя на царствие! Согласна ли?
Вместо ответа Софья крикнула:
— Спасибо, стрельцы, за добрую весть! Идем на Кремль, ибо враги не дремлют! Встаньте, я с вами!
— И мы, матушка-царица, мы с тобой!
Стрельцы вскочили и окружили крыльцо полукольцом, а иные полезли выше и подняли Софью на руки. В это время в ворота въехала царская карета, позолоченная, и с гербами. Стрельцы понесли Софью-Сусанну к карете, из которой вышел длинный, как каланча, брат Петруша и его верный пес Алексашка.
— Измена! – закричали стрельцы, опустили Софью на землю и сгрудились вокруг нее. – Не дадим матушку на погибель и поругание!
Монахини, обомлев, попрятались по келейкам, а иные скрылись в подвалы. И вовремя, ибо в ворота вбежали потешные солдаты, захлопали выстрелы, стрельцы палили в ответ, но тут в ворота вкатили пушку, и Петр поднес горящий фитиль на длинной палке. Стрельцы повалились, а Софья осталась одна напротив зияющего жерла. «Вот и смерть моя пришла!», –спокойно подумала Софья. – «Поцарствовала!». Пушка оглушительно выпалила, и монастырский двор заволокло дымом...
Монахинь обвинили в сношениях с заговорщиками и решили наказать тут же, нагнув, привязав за руки к деревьям вдоль ограды, и обнажив сливочно-белые зады. Один из «стрельцов», сменивших колпаки на треуголки, вызвался быть палачом. Он ходил вдоль ряда монахинь и грозно спрашивал:
— Выбирай! Кнута или хуя?
А его подручные тут же рисовали одним букву «Херъ», а другим – букву «Како».
Софью привязали отдельно и весьма изощренно, изладив косой поворотный крест. Петр сам проверил, перевернув обнаженную Софью вниз головой. Палач не спросил у нее, а подручные, больно нажимая гусиными перьями на бедра, написали на холеном теле обе буквы. Петр взял в руки кнут.
— Я буду бить тебя, любезная сестрица, кнутом по пизде, а кровь будет стекать тебе на лицо, пока ты не захлебнешься в ней, блядь голицынская! А потом я отдам тебя солдатам!
Он похлопал рукой по влажным волосатым губам и понюхал ладонь.
— Царица обоссалась от страха! – закричал он.
Все загоготали, а кнут, свистнув, полоснул по женским прелестям...
Выпоротую и многократно изнасилованную Софью заперли в самой маленькой келье, велев держать неделю на хлебе и воде, ибо толста стала, «драных во все дыры» монахинь грозно предупредили, и потешное войско к вечеру вернулось в Измайлово. Не переодеваясь, царь решил отправиться на Кукуй...
Когда-то еще юный Петр решил удивить и порадовать новых друзей из Немецкой слободы. Он заказал немецкое платье, парик, башмаки и велел запрячь в низенькую тележку тройку свиней. Сам забрался на козлы и правил до Кукуя, везя позади Никиту Зотова в образе царя Бахуса в вывернутой наизнанку шубе, лыковом венце и с винной чашей в руке. Тогда многое произошло впервые: первый раз будущий царь увидел фейерверки, впервые он выпил вина, впервые танцевал с женщинами и впервые сблизился с Анной...
Упряжка свиней с визгом подкатила к Кукуевским воротам. Впереди шел конюший, разбрасывавший свиньям буряки и морковь, а с боков их охаживали кнутами еще двое. Лефорт, свежий, розовый и душистый, был несказанно рад другу Питеру. У него был день рождения. Все немцы смеялись шутке с повозкой и свиньями и повторяли: «Мы хотели научить Питера разным кундштюкам, но он нас превзошел!». Играла музыка, все ели, пили и танцевали. От стеснения герр Питер много пил и мало танцевал.
Когда объявили контрданс, любезный Франц Лефорт встал так, что дочь виноторговца Анна Монс оказалась
Кусок мяса