И Костя, видя мою замкнутость и робость, лишь потешался надо мной.
Костя казался мне таким уверенным в себе и гордым, что мне хотелось быть с ним, и однажды, когда мы с братом были вместе, я спросила:
— Как ты думаешь, если я отдамся Косте, он станет меня уважать и считаться со мной?
Макса был в моральном шоке от этих слов. Стал трясти меня за плечи, хлестать по щекам и орать на меня:
— Я не допущу, чтобы моя сестра превратилась в потаскуху! Никакого Кости! У него этих баб, знаешь, сколько? Кому нужна очередная?..
Не знаю, что надломилось во мне после того разговора, но когда мы вновь встретились с Костей, я лишь испытала к нему некую брезгливость.
Ах да, рисунки... Это был особый мир, столь же личный, что и мои творческие потуги! Но ладно бы, если бы я увлекалась рисованием некой традиционной сферы: природы, там, натюрмортов всяких... Так нет же, меня влекло в некий особый мир! Сыграло, наверное, и мое воображение, и особенности воспитания...
И Макса тоже! Да-да, мой братишка, увлеченный историями и книгами в стиле-фэнтази, весьма живописно рассказывал мне о прочитанных повестях и романах, где властвовали неправдоподобные герои, обличенные кто немыслимой физической, а кто магической силой! Порой, охваченная его пересказами, я начинала что-то рисовать на бумаге, и именно Макс, отметив мою способность к передаче этих данных, как-то сказал мне:
— Здорово! Это же целый комикс! Тебе стоило бы серьезней обратить на это внимание...
— Ты серьезно? – усмехнулась я тогда, пусть его слова и льстили мне. Ведь нарисованные образы были мною почти любимы... - А мне кажется, это ребячество!
Брат потрепал меня по голове, распушив волосы.
— Люди порой на любимом деле такие бабки зарабатывают!
Я призадумалась: а ведь Максим настолько прав! Миры всех этих гоблинов и троллей, принцесс и воительниц-амазонок, спутников и странников затягивали меня, а мое воображение мигом рисовало картины, которые я тут же при помощи карандаша переносила на бумагу. Только здесь вышла одна закавыка, которая и поставила меня в несколько унизительное положение в глазах матери. С отцом они были в разводе, и он жил в другом городе...
Мать не считала мое увлечение чем-то серьезным и, скажем прямо, косо посматривала на мои рисунки. А тем временем я стала замечать, что образы рисованных героев, которых я как-то особо полюбила, были какими-то не полными. И я постаралась приукрасить их, обличая то в новые одежды, а то и без оной... Будучи сама достаточно сухой, я наделяла героинь фигурной пышнотелостью, а мужчин-героев - не только рельефными мышцами, но и характерно подчеркивала их анатомические особенности.
Со временем я сформировала несколько журналов: один был открыт для общего доступа и лежал на моем столе, второй – более интимный – я прятала под тетрадями в полке, доставая его в минуты вдохновения лишь тогда, когда понимала, что мне не грозит разоблачение. Я отлично понимала, какой нагоняй получу от матери, если она меня спалит за достаточно сомнительным увлечением.
О, еще бы... Девочка, которая и целовалась-то всего, краснея, всего пару раз, рисовала такое!!!
Ну, например... Представьте себе фею и кентавра! А вот и картина...
Стройноногая фея, чью красоту прикрывает лишь легкая ткань плаща-накидки, держит руки на плечах мифического получеловека-полузверя, глядя ему в глаза. А его рот открыт в жадной истоме от удовольствия, которое доставляет ему вторая фея, пристроившаяся под ним. В ее нежных руках мощный конский ствол существа, которым она умело дразнит его. Бедный кентавр – столько нечеловеческой мощи, но ведь он даже не мог подрочить сам!
Перелистываю лист – следующий рисунок: дикое племя,
Билл и Моника. История любви.