проводницы, да и за другой стенкой наверняка кто-то был.
Я осторожно принял скрипку из её обессилевших рук и положил на сиденье. Мы стояли на коленях, обнажённые, в тесном пространстве этой коробки на колёсах, и я поддерживал и прижимал её к себе, её головка лежала у меня на плече. Пол под нами плавно и уютно раскачивался в усыпляющем ритме.
— Юленька, - прошептал я, чувствуя к ней бесконечную нежность, в которой растворялась вся моя низменная страсть.
С закрытыми глазами она принимала мои поцелуи, которыми я неспешно покрывал её лицо. А когда её припухшие от жаркого дыхания губки приоткрылись, я жадно прильнул к ним. Ответные движения её губ были скромными, почти целомудренными, её веки полуоткрылись, одаряя меня тёмным внимательным взглядом. Неожиданно почувствовал прикосновение тонких пальчиков, которые на протяжении исполнения чувственного концерта уверенно держали смычок, и сейчас они делали то же, заставляя меня стонать от прикосновений, ставших провокационно-нескромными. Мне удалось захватить ртом её сосочек и вызвать у неё ответный стон. Она откинула назад голову, кусая губки. Её пальчики терзали мою плоть теми же быстрыми нервными движениями, что и гриф скрипки. Страсть желания полыхнула во мне, затмевая сознание.
— Мы летим в ад, прямо в ад! – напряжённо выдохнул я – Ты возьмёшь меня с собой?..
— Я сыграю вам, - сказала она в ответ хриплым шёпотом.
Вслед за тем потянулась за скрипкой, и чтобы не мешать ей в тесном пространстве между сиденьями, я лёг на жёсткую дорожку пола. Я смотрел на её тонкие стройные руки, на слегка дрожащие пальцы, обнимающие инструмент. Юля выпрямилась, выбирая устойчивое положение, и вот она уже сидит на мне, сжимая своими ногами мои бёдра. Весь её стан изогнулся в изящной академической стойке, когда плавно и вместе с тем резко прозвучали первые ноты. Мне вдруг показалось, что она похожа на огромную кобру, вставшую передо мной в атакующей стойке. Берущие за живое звуки Третьего Реквиема Моцарта резанули моё сердце. Бёдра скрипачки танцевали перед моими глазами в такт этой нечеловеческой вещи, чтобы медленно, неумолимо опускаться на меня. Я дёрнулся, из моего горла вырвался сдавленный хриплый стон, когда ищущий удовлетворения источник её страсти начал властно поглощать меня. Она садилась на меня мелкими резкими толчками в такт хлеставшим меня крикам скрипки, вкупе с моей плотью, причиняющим мне физическую сладостную боль, пока, наконец, мы не слились в преступном совокуплении.
Наши тела дрожали от сладострастного возбуждения, в наши сердца впивались огненные стрелы нот, наши души корчились в нравственных муках, лишаясь привычной невинности бытия, а хор невидимых голосов отпевал нас. Смычок в руках скрипачки терзал скрипку, в то время как мой смычок терзал её саму. Охваченные пламенем возвышенного безумия, мы погружались в преисподнюю. Мне казалось, что всё это длится целую вечность, а я не мог понять, почему до сих пор способен поддерживать эту напряжённую, сладостную любовную скачку. Рвущаяся наружу музыка придавала мне неведомых колдовских сил. В какой-то момент, моя прекрасная визави уже не могла играть. Её руки, разжавшись, выпустили инструмент, и она без сил рухнула на меня. Мы лежали, задыхаясь от испытанного наслаждения, и наши разгорячённые тела с благодарностью прижимались друг к другу. Это длилось долго, и всё это время мы продолжали быть в соитии друг с другом, а я по-прежнему хотел её.
Она приподнялась и, напряжённо дыша, посмотрела на меня хмельным затуманенным взором.
— Ты не кончил? – прошелестели её опалённые жаром губы. Она впервые назвала меня «Ты».
Обнажённая, растрёпанная, она поднялась на дрожащих, подгибающихся ногах. Пошатнулась, повернулась ко мне спиной. Она сделала шаг к столику,
мой розарий (fiction)