Поцелуй – это серьезно, – объяснила Вика. – Поцелуй – это аванс.
— Ты не в бухгалтерии работаешь?
— В ней, в ней родимой! А ты против?
— Нет, я за! Хорошо работать при деньгах!
— Что-то у меня все плывет, – пожаловалась Вика.
— Тогда первая песня - про бухгалтера. Знаешь?
Собственно, играть на синтезаторе, как Рик Вэйкман, Макаров не умел. Он не умел играть, как органист Гарри Гросман, и как Людочка Шенгелия, Вовкина одноклассница, тоже. Он умел брать звучные, красивые аккорды и напевать под них мелодию, иногда со словами, а чаще без них. И «про бухгалтера» Вовка знал только припев. Он его и затянул:
— Бухгалтер, милый мой бухгалтер, вот он какой, такой простой!
Вика стала подпевать, а соседка снова застучала по батарее.
— Не нравится! – огорчился Макаров. – Придется изменить репертуар, перейти с попсы на классику.
Он встал и зычно объявил:
— Франц Шуберт. «Ночная серенада»!
Кое-как Вовка сыграл вступление и запел:
— Песнь моя летит с мольбою тихо в час ночной...
Соседка снизу еще немного постучала по батарее, а потом затихла. Наверно, заслушалась или уснула.
— Ну, а теперь народная или псевдонародная: «Ворожи, не ворожи». Музыка упыря Звездюка, слова не знаю, чьи:
— Майский день догорает, спит озерная гладь, птица в клетке не знает, что умеет летать...
— Вот-вот, птица в клетке, – замахала руками Вика. – Сейчас опять заплачу! Спой лучше что-нибудь еще.
— Завтра заеду в музыкальный магазин, и куплю сборник. А теперь последний номер нашей программы! Песня из репертуара группы «Миражи» про то, как кто-то постучал!
— В одиночестве, в мечтах, на большой чужой земле... – пел соловьем Вовка.
Вика стала подпевать, тихо, правильно и чисто, этаким валдайским колокольчиком: «Я снова вижу тебя...». Вовка замолчал, и дальше пела одна Вика. А у нее хорошая грудь, отметил про себя Макаров, надо будет посмотреть поближе.
— А давай завтра на работу не пойдем? – предложил Макаров, когда они допели и доиграли. – Выгонят, пойду в сторожа, как Ободзинский.
— Почему завтра? – ответила Вика. – Уже сегодня. Третий час. Покажи мне мою комнату.
Ничего особенного в этой комнате не было. Старинная металлическая кровать с панцирной сеткой, списанная из общежития, тахта, которой лет было больше, чем самому Макарову, однотумбовый стол с компьютером и настольная лампа-грибок.
И все опять произошло легко и просто, словно они давно знали друг друга. И не было страстных криков, безумных толчков языков, грохота ломающейся кровати...
— Моя первая меня все в науку толкала, – говорил Вовка, привстав на локте. - Делай кандидатскую, защищайся. Вторая в походы тянула, пыталась спортом увлечь. А я, если чего и хочу, так это семейного счастья, тихой нежности. Прихожу с работы, злой и голодный, а дома, к примеру, ты сидишь, вяжешь и телевизор смотришь. Оборачиваешься: «Ой, Вовка пришел! Сейчас обед подогрею!». И все!
— Это домострой какой-то получается, – растерялась Вика. – Семья, дети, кухня.
— Именно! Именно, когда все знают свое место, наступает истинная гармония. И в обществе, и в семье. Все атомы на своих местах, броуновского движения минимум, ведь недаром кристалл так прекрасен!
— И холоден...
— Верно. Ты знаешь, что истинный алмаз в руке не нагревается?
— Теперь знаю...Поцелуй меня, князь Владимир!
И все началось сначала...
Утром, когда разгоралось позднее осеннее утро, Вика встала первой, подошла к окну и, опершись на подоконник, долго смотрела во двор на пустую детскую площадку, засыпанную желтыми березовыми листьями, на голые березы, а Макаров откровенно любовался ее ладной фигурой
Мой милый старичок