получается? Она хочет, чтобы я и письку ей полечил таким же способом? Оглянулся на двери в комнату, откуда так и раздавался богатырский храп на два голоса. Начну лечить, а тут как проснутся храпуны, что тогда делать? Я же почти что верный муж, я своей белоствольной сосёнке...То есть тонкой осинке...То есть запутался в этих деревьях, потому как не ботаник ни разу. Я же почти и не изменяю. Если и делаю это, то с её разрешения. А тут...А если ещё и этот дикий кабан проснётся? Он же по трезвому делу враз шары кровью заливает, контуженный на всю голову со времён срочной службы. А по пьянке вовсе ничего не соображает. У него же кулак, что моя голова. Приголубит и всё, скорую помощь не тревожь. Ритуальную службу вызывай, пока сам можешь себе макинтош приглядеть. Маринка тоже глянула на двери, улыбнулась
— Мой Коля до обеда не проснётся.
— Такая же ерунда и с Любой.
— Тогда лечи.
.
Присел на корточки. У моей зазнобы валики половых губ крупные, мясистые, плотно смыкаются, прикрывая вход во влагалище. Малые губы действительно малые, прячутся за большими. Откроешь раковинку, а они внутри розовые, от смазки блестят. Прямо пирожок с начинкой. А у Маринки не пойми что. Большие губы маленькие, а малые напротив большие, выпирают наружу, бахромой висят. И цвет синюшный какой-то. Мёрзнут, видать, снаружи. И получается не пирожок с начинкой внутри, а расстегай с начинкой снаружи. Но, в принципе, и то и другое съедобно.
Едва прикоснулся поцелуем к Маринкиному расстегаю, она охнула, схватила меня за голову, придавила за затылок и ткнула мордой в пизду. Мы же так не договаривались! Да ей плевать. А ничего так её выпечка пахнет. Видимо помыла с шампунем каким, да потом ещё и туалетной водой сбрызнула. И на вкус нормально. Правда запах и вкус не тот, что у пирожка моей пышечки. Ну да назвался доктором, так лечи.
Хороший всё же я доктор. И пяти минут не прошло, как у Маринки всю болезнь как корова языком слизнула. Точнее говоря, я своим языком Маринкины болячки слизнул. Было что-то, точно было у неё внутри, какая-то болезнь. Потому как затрясло её, аж застонала и потекло что-то изнутри. И ноги свела, придавив бёдрами мою головушку. Благо бёдра у неё не как у моего ангелочка. Та как ляхами своими сдавит, так уши в трубочку сминаются и потом пару дней никак распрямиться не могут. Так и хожу с примятыми ушами. Народ думает, что я борьбой занимаюсь. Это у борцунов уши переломаны. Инда даже очки держаться перестают на ушах, хоть резиночкой привязывай их.
Маринка встала с табуретки, оставив меня сидеть на полу. На цыпочках прокралась в комнату, убедилась, что ни одна, ни второй просыпаться не думают. Даже потрясла их легонько. Да фиг вам, а не подъём. Вернулась на кухню. Стянула с себя платье. На меня смотрит.
— Что стоишь? Раздевайся. Дальше лечиться будем.
И на стул села, ноги расставила. А у меня уж для лечения и инструмент готов. Не сказать, что огромный, но и не маленький. В пределах нормы.
Офигеть как неудобно толкать в Маринкин расстегай новую начинку, когда она сидит вот так на стуле. Ещё и лыбится. Руки за голову завела и не пытается помочь. Всё сам, своими силами. И губёшки её лохматистые раздвинь, придержи их, и инструмент свой сумей вставить. Ещё и издевается
— Попасть не можешь? А лечить получалось.
Со психа что угодно сделаешь. Головка попала по назначению, а дальше ка-ак вдул, Маринка взвизгнула
Вальриса. Пробуждение (часть 3)