[обыгрываются разные значения слова «privy» — «таинство», «посвященная в тайну» и «уборная» - прим. переводчицы.] Увидев выражение ее лица, Ванесса рассмеялась:
— Я имею в виду, что ты была посвящена во многие тайны и секреты твоей тогдашней госпожи.
— Ну, вы видели, я лишь помогла... Просто работала рукой... — искренне ответила Мэри. — Потому что она говорила, что это еще больше унижает его — я имею в виду ее мужа, — когда это делаю я, а они с сестрой стоят рядом и смотрят. Но это было уже во второй раз. В первый раз это сделала ее сестра.
— Ну так расскажи мне еще раз, Мэри, что же все-таки произошло, — попросила Ванесса, которая жадно впитывала каждую деталь и очень быстро улавливала такие необычные слова и фразы, которые Мэри приходилось использовать в подобных случаях.
— Ну, мэм, их дочки писали свои уроки на грифельных досках в своих комнатах, издавая ужасные скрипучие звуки, которые может издавать только скрип мела, который навяз у меня в зубах. Иногда они стирали их, а иногда нет, иногда на них были цифры, а иногда слова. Они, конечно же, учились писать по буквам, и старшая — Виктория — преуспела в этом лучше всех. Однажды, куда-то спеша, она оставила свою грифельную доску в комнате, и ее мама увидела, что она на ней написала, — сначала она написала слово «самый миленький», а потом поменяла местами первые две буквы и получилось слово «инцест». [Слово «Nicest» (милейший, самый милый) является анаграммой к слову «Incest» (инцест) – прим. переводчицы] Тогда я еще не знала, что это значит, поэтому и не понимала, из-за чего весь этот сыр-бор.
— Ну, теперь то ты знаешь, Мэри, — довольно искренне ответила Ванесса.
Уже после того, как они оказались на тропинке, ведущей к деревне, лишь тогда Ванесса начала осознавать глубокую трансформацию, которая происходила с ней самой и которую она все больше и больше принимала с самоутверждающей теплотой.
— Расскажи мне еще раз, что ты слышала из комнаты Виктории несколько раз до этого, — попросила она.
— Ну, сударыня, как я уже говорила, бывали времена, когда хозяйки не было дома и в доме изредка случались шалости. По крайней мере, судя по звукам, которые до меня доносились, я думала именно так. Однажды днем...
Но речь Мэри была внезапно прервана быстро приближавшимся стуком копыт позади них, и когда Ванесса повернула голову, то увидела преподобного Джабстоуна, который держал поводья своей лошади и благожелательно взирал на них сверху вниз.
— Вот и хорошо, что мы снова встретились, — заявил он, бросив на Ванессу свой дерзкий взгляд.
— Так ли вы уверены в этом, сэр? — ответила она таким тоном, что он невольно осадил своего коня.
— Я займусь вами завтра, мисс Маркхэм... — начал было он, оправившись от замешательства и приготовившись снова выехать вперед, но ее голос остановил его.
— Вы этого не сделаете, сэр, — спокойно объявила Ванесса, заставив его удивленно оглянуться.
— Прошу прощения, мисс Маркхэм? Правильно ли я расслышал?
— Если ваша езда не повлияла на ваш слух, то я полагаю, что вы все хорошо поняли. Если я захочу принять вас, то пошлю весточку. В противном случае для вас меня не будет дома. Прошу вас, не позволяйте мне больше задерживать вас, ибо я уверена, что у вас много обязанностей.
— А? Ах, да! — последовал сдавленный и несколько сердитый ответ, который нисколько не повлиял на выражение лица Ванессы. На мгновение он нахмурился, а затем вежливо, но холодно произнес:
Ванесса, девушка викария