после чего удалились к своей стоянке, где, надев трусы, начали разводить огонь костра. Женщины оставались в одних трусиках. Я под огромным впечатлением, с возбужденным своим органом, что тоже доставляло неловкость, доловил до часов девяти и отправился к своей стоянке переваривать увиденное, естественно, постеснявшись рассказать об этом родителям. Но от родителей не укрылось мое возбужденное состояние, отец из деликатности промолчал, а мама спросила, все ли нормально у меня, не беспокоит ли что, слишком, уж, чересчур, выпирал мой мальчишеский орган в трусах.
Вечером я также пошел часов в семь, как обычно, на свое место ловли, и снова стал свидетелем купания голой всей компании. Больше того, одна пара после купания прямо у воды на берегу принялась заниматься сексом, женщина стала на коленки, опершись на прямые руки, а мужчина подошел сзади, вошел в нее и стал делать известные движения. Я не верил, что это на самом деле происходит на моих глазах и жутко боялся, что меня за этим подсмотром застукает мама или отец. Боялся, но не мог оторвать взгляда. Я еще наблюдал за ними из-за кустов, когда они закончили, поднялись, обнялись и вновь пошли к воде, где окунувшись несколько раз, вышли, обтерлись и пошли к своим. Я, получив полное сексуальное удовольствие от созерцания оного забрал свой улов и пошел к родителям. Мама с отцом заметили, что со мной что-то не так, но у меня не хватило смелости признаться в том, что произошло. До утра я не мог заснуть, все прокручивая в голове, события предыдущего дня. Утром меня разбудил отец и мы вновь пошли по своим местам рыбалки.
Так продолжалось изо дня в день дней десять с небольшими отличиями, они занимались сексом при мне, не говоря уже о купании обнаженными. А на одиннадцатый-двеннадцатый день я пошел как обычно утром, но не увидел там палаток, они уехали. Я был полон разочарования, я так привык к этому спектаклю, что наблюдение за ними стало счастливой частью моей мальчишеской жизни. Я был расстроен до невозможности. Это было моим маленьким счастьем и моей маленькой мальчишеской трагедией. Я никому до сих пор не признался в том, что было в то лето, даже папе с мамой, которая меня за взрослого мужчину не считала до окончания мною школы, привычно заходя в ванную комнату меня намыливать и купать аж до самой Армии, и меня не стесняясь при том, часто и сама при мне полностью раздеваясь при переодевании на ночь в пижаму. Отец равнодушно к этому относился, считая, наверное, даже, что хорошо, что ему одной проблемой мытья сына меньше, хотя я мог мыться и самостоятельно, но, ведь, было очень приятно, когда за тобой ухаживает мама.
Дворянские утехи