переодевается. Вдруг это платье связано с какими-то тягостными воспоминаниями?
Я бы, конечно, на ее месте сначала поел супа, а потом переоделся, но кто поймет этих женщин? Я сидел на пороге сарая и слушал сначала шуршание полиэтилена, а потом – шорох одежды и сопение кузины. Я здорово хотел супа и курятины, а потому спросил: «Можно?» - и тут же вошел.
Марина сидела и, глядя в круглое зеркальце, красилась. Уже хорошо, подумал я, все отвлечение. А на себя она надела блузку без рукавов, очень похожую на мужскую майку и шорты в расцветке летнего камуфляжа, и в «боевой раскраске» она стала намного взрослее.
— Вот теперь можно и супчика! – весело сообщила Марина. – Люблю курятинку!
Я вооружился поварешкой и вывалил в ее тарелку разварившееся мясо и немного риса, а себе положил то, что осталось от окорочков, и весь рис. Суп на этом кончился.
Потом я тоже решил переодеться. Запарился в джинсах и в рубахе. Решил тоже нацепить шорты и майку. Я не стал выпроваживать гостью за дверь, снял джинсы, повесил их на крюк, и тут Марина сказала:
— У Вас большой член!
О, черт! Мои семейники перекосились, и «дубинка» с любопытством «разглядывала» Марину узким глазком. Я затолкал ее обратно и поспешно натянул серые шорты.
— Теперь можно пойти прогуляться в магазин, – сказал я. – За полчаса дойдем, если не спешить.
— Не люблю магазинов, – ответила Марина. – Там душно.
— В этом магазине не бывает душно. Это не Москва!
Дверь я запирать не стал. Соседка Эльвира сидела за сетчатым забором, не однажды мной осемененная, и пялилась на нас, да и брать в сарае, кроме списанного на работе инструмента, было нечего. И мы вышли на воздух, сарай уже набрал жары, а на улице было в самый раз, прохладно, совсем для прогулок. Мы шли, и я показывал Марине местные достопримечательности.
Магазин был на соседних участках, в самом их конце, а в первом доме под красной крышей жил алабай. Он был похож на сенбернара, но глупый и злой, может быть потому, что жил в клетке.
Едва мы поравнялись с клеткой, алабай забрехал и стал «служить», то есть рваться из клетки наружу. Хозяева копались тут же, и не подумали, чтобы его одернуть. Мы уже прошли, а он все брехал. «Очень глупая собака!». – сказала Марина, и я согласился. Очень глупая! Следующей достопримечательностью у нас был дом-витрина, где жила «бригада непьющих армян» – отец-бригадир и двое его сыновей. Вполне приличные люди, но цены у них ого-го! Домик у них получился красивым, но про гидроизоляцию между бетонным фундаментом они позабыли. «Симпатичный домик!», – сказала Марина. – «Я бы в таком пожила».
— У нас была дача, но зимой сгорела, – добавила она. – Какие-то бомжи сожгли! Папа...
Она запнулась и замолчала.
— Вы где работаете? – спросил я, чтобы перебить Маринин поток мыслей.
Она вздохнула.
— Я еще не работаю. Я учусь в «каладже».
— Кал изучаете?
— Почему? – искренне удивилась двоюродная сестра.
— Ассенизаторы, к примеру, изучают кал, как объект работы. Ведь теперь это не вонючие мужики с ведрами, а вполне достойная профессия.
Я тут же рассказал ей анекдот про ассенизаторов из книжки братьев Стругацких:
— Жили-были в одном городишке два ассенизатора — отец и сын. Канализации у них там не было, а просто ямы с этим самым. И они это самое вычерпывали ведром и заливали в свою бочку, причем отец, как более опытный специалист, спускался в яму, а сын сверху подавал ему ведро. И вот однажды сын это ведро не удержал и обрушил обратно на батю.
Первый групповой опыт или ненасытная Вероника