слышат, потому что не отрывают глаз от телефонов, а их уши заняты наушниками-капельками.
Как-то в дальнем углу Народного парка Гранни увидела двух собак в позе «тяни-толкай» и тут же захотела эту позу попробовать. Собаки еще стояли в «замке», а женщина уже встала рядом, закинув плащ на поясницу и опираясь руками на скамейку. Первый этап мне удался на славу. Я приспустил брюки, вошел в нее сзади и долго терся, медленно приближая нас к оргазму. Когда Гранни стала на грани, она велела мне перекинуть одну ногу и встать, соприкасаясь задами. Но, к сожалению, человек – не собака, и мой член выскочил из Гранни, едва не сломавшись при этом и причинив ей боль вместо удовольствия. Она грязно заругалась, как портовая шлюха, я был не согласен с такой постановкой вопроса, и на наши крики явился полицейский Якобсен. Так, по крайней мере, было написано у него на табличке. Он стал нам пенять, что мы громко кричали и грязно ругались, и предложил нам заплатить штраф. Я, в свою очередь, предложил ему уладить дело миром, и он немедленно согласился, войдя своим большим членом в Гранни сзади. В Народном парке обычно ничего не происходит по простым дням, и ему было скучно на своем посту.
Потом мы сидели в кафе, я пил кофе одной рукой, а вторую держал у нее между бедер, и Гранни страстно терлась мягкими губами о мою ладонь. Кафе было небольшим, хозяин вышел из-за стойки и наблюдал за нами, возбуждаясь и возбуждая свой член, а потом позвал мулатку-посудомойку, и мы сделали это уже вчетвером у одного столика.
Мы еще погуляли, и встретили ее старую знакомицу с обвисшими щеками, которую я сразу назвал Сагги, такая она была худая и обвисшая. Дамы расцеловались, и мы сразу пошли на квартиру ко мне.
Я шел посередине, как единственный мужчина, а дамы по бокам. Они вспоминали бурные гимназические годы, когда пропускали на спор, кто больше, страстных вожделенцев из соседней мужской гимназии. Потом мы разоблачились, я разжег камин, дамы встали возле него, и я входил в них по очереди, пока не удовлетворил обеих. Сагги носила черное белье, а Гранни была в белом, и я метался между ними, как между Африкой и Арктикой, словно Ливингстон и Нансен в одном лице.
Потом мы втроем пили кофе, а дамы вспомнили, как они в юности поймали скромнягу из католической школы и заставили его смотреть. КА они онанировали друг друга, а потом прилежный ученик онанировал на них. И мы немедленно это повторили. Сагги была вся морщинистая, а Гранни гладкая, словно из отполированной светлой древесины, и мне стало интересно, на кого я кончу. Но пришел домовладелец Соренсен, у которого мы арендовали квартиры, и попросил нас вести себя потише, а я предложил ему даму на выбор. Он выбрал обеих, и я спустил ему на тощий вихляющийся зад, поросший седыми волосами, когда Соренсен кончал в Сагги.
Затем Соренсен объявил, что сейчас он спустится в подвал, в бойлерную, и включит там горячую воду, что случалось нечасто из-за нехватки газа. Дамы на радостях пошли мыться, но на спичках разыграли, кому мыться первой. Короткую вытащила Гранни, она легла в горячую воду и замерла от наслаждения, потому что поместила руку между полных ног, а другой принялась щипать соски. Вода из кранов прибывала, и вскоре на поверхности оставалось лишь ее красное круглое лицо с выкаченными от наслаждения глазами, И тут ее выгнуло, как мостик в парке, и затем Гранни обмякла...
Потом были похороны. Старый пастор в черном одеянии с белым воротником и
Моя Ирочка