не ездить в этот городишко Н-ск. Потому к свахе не поехал сам, а послал Трифона.
Тот приехал на третий день, и не один, с дородной женщиной в черном салопе и таком же капоре. Весна доживала последние дни, днем сильно грело солнце, бушевала зелень и цвели одуванчики.
Дама шла впереди с шитым бисером мешком на локтевом сгибе, а Трифон, согнувшись, нес за ней два погребца с ручками, очевидно, тяжелых. Слуги, как всегда, «проспали», и барин сам вышел в полутемную прихожую встречать дорогую гостью. Она сама сняла салоп и развязала ленты капора, а тут и Василий Львович подоспел с рюмкой анисовой водки и калачом на серебряном подносе.
— Василий Львович Дементьев, столбовой дворянин и помещик. – радостным голосом сказал барин. – Откушайте с дороги, не побрезгуйте угощением!
— А что же! – сказала женщина. – Можно и откушать!
Она лихо опрокинула в алый рот стопку водки, проглотила, как гусар, не поморщившись, и изящным движением полной руки отломила кусок калача. Прожевала, не торопясь, и только после этого сказала:
— Марфа Петровна Куницина, из мещан. Сваха мы.
Потом поправила у зеркала гладкую прическу с большим пучком на затылке и попросила провести в залу. Там Марфа Петровна заметила канапе и чуть ли не бегом устремилась к нему:
— Ух, устала!
За обедом Марфа Петровна рассказала, что содержится в ее погребцах. Оказалось, анкеты и дагерротипы всех невест в округе, как девиц, так и вдовушек. Когда десерт был съеден и вино выпито, они, наконец, приступили к делу.
Для этого сваха была препровождена в кабинет, где Василий Львович принимал официальных гостей, усажена в высокое кресло и с рюмкой шато лафита, который ей так приглянулся, принуждена была выслушать целую речь, посвященную прелестям семейной жизни. Говорил, конечно, барин, а слушала Марфа Петровна и, отчасти, Трифон, привычно занявший свое место за правым плечом своего господина. Василий Львович говорил, а сам разглядывал свою гостью.
Марфа Петровна была женщиной в высшей степени приятной. Ежели к горничной Наташке приделать груди от сильно располневшей за последнее время Анны, а изящную, гладко причесанную головку взять от ее дочери, то как раз и выйдет госпожа Куницына. Вот только траур... Барин прервал свою речь о доступности жены как объекта вожделения и спросил:
— А по ком Вы, уважаемая, траур носите?
Марфа Петровна с ответом не торопилась. Сначала она отпила лафиту, потом поставила рюмку на стол, удивленно выгнула тонкую бровь и лишь потом ответила:
— Да по муженьку-пьянице, будь он не ладен!
— И давно?
— Да уж двадцать лет.
— Двадцать?!!!
Удивлению барина не было предела. Деревенские бабы по своим муженькам-пропойцам носили с год, да и то не все, а тут...
— А чем же он, Ваш муж, царствие ему небесное, заслужил такую честь?
— А тем, что в девицах меня оставил.
Она снова отпила лафиту, а бровь в удивлении пришлось поднимать Василию Львовичу.
— Это как же-с?
— Экстраординарный случай! Представьте, ему – сорок восемь, мне и вовсе шестнадцать, но оба робки, как Дафнис и Хлоя. После свадьбы мы уединились в спальне, долго целовались, наверное, слишком долго, ну, и сделал новоиспеченный муж себе в исподнее. От позора он пошел в столовую, где еще не прибрали остатки ужина, и выдул, словно зельтерскую, целую бутылку водки. Тут уж не до постельных радостей! Там же за столом и уснул. Слуги его принесли, раздели, положили рядом, словно ни в чем не бывало. Утром пришли нас проверять, а простыни чистые! Тронули его, а муж уж холодный! Я переехала назад к маменьке, а чтобы не быть ей обузой, стала потихоньку сватать.
Приятное знакомство