уже пользовался Валиным расположением, и она ему надоела, но он подергался чисто формально и, судя по его равнодушному лицу, особого удовольствия не получил. Наступила очередь Кутузова.
Он долго пристраивался к Вале сзади, пытаясь затолкать ей между волосатых губ вялый стояк, а Тушин и Толя налили себе по полстакана портвейна, выпили и вкусно захрустели жареным хлебом. Они выпили почти весь портвейн и съели почти весь хлеб, а Кутузов, сверкая глазом, все дергался, истекая потом, и все никак не мог кончить. Наконец, он почти лег Вале на спину и бешено забил голым задом. «О-о-о!», – закричал Кутузов. – «Наконец-то!».
— Ну, что? Кончил? – равнодушно спросила Валя, повернув голову к лежавшему на ней Тальке. – Я могу идти?
Кутузов слез с Вали и уселся рядом на свободный ящик.
— Сейчас брат должен подвалить. Он тебя отоварит, и пойдешь!
Коля вышел из «мертвой зоны» со стороны нерабочего Талькиного глаза, и брат его увидел.
— Давай, братуха, запусти ей хорька. Вальке скоро во вторую смену.
Коля нерешительно подошел и принялся дрожащими руками расстегивать школьные брюки. Увидев его вислый стояк, Кутузов презрительно сплюнул:
— Да, незадача! Ну-ка, погладь Валину дырочку, потрогай ее волосики, помни сиськи. Давай шевелись, Балкон! А ты, Валька, сними свой балахон, хорош валяться, как дохлятина!
— Так холодно же!
— Давай, давай работай, десятка на дороге не валяется!
Валентина нехотя поднялась с составленных в ряд старых ящиков и сняла через голову широкое, как гардина, темное платье. Платье было надето на голое тело, но тело оставляло желать лучшего. Тощие груди уныло мотались, как уши спаниеля, а на выпуклом животе отпечаталась «железная дорога» от ящичных досок. Ноги, короткие и тощие, вообще напоминали коленчатые валы от автомобильного мотора.
— Пусть она уйдет! – тихо, но твердо сказал Балкон, и Кутузов махнул Вале: «Уходи!».
Она, не надевая платья и сжимая в кулаке красненькую с портретом Ленина, пошла из подвала, шаркая старыми туфлями, а ее вислый, как у старой кобылы, зад сотрясался в такт шагам.
— Зря ты так, – сказал Виталик брату. – Нормальная баба. Приемистая!
— Тогда чего делать будем? – спросил де Толли. – Дрочить? Надоело.
— Мы ведь даже толком не знаем, как что называется, – сказал Тушин, потряхивая вялым членом. – Дрочить, дрочим, Вальку хреначим, а как называется, не знаем.
— Я знаю! – райским голоском сказала незнакомая троице девушка, вступая в подвал. – Это называется трансвестизм.
— Это что еще за явление? – нахмурил брови Кутузов, торопливо застегивая брюки.
— Это не явление, – поспешно вступился за девушку Балкон. – Это моя одноклассница Ромашка. Ромашина.
— И что же этой Ромашке надо в нашем подвале? – продолжая хмуриться, спросил Кутузов.
— Коля надел мои колготки и обспускал их, а потом унес. Я пришла за ними.
— Ты сначала объясни, что такое трансвестизм, – сказал Тушин. – А то мы тут темные, ни хрена не знаем иностранных слов.
— Это когда мужчина одевается женщиной, и ведет себя как женщина, – охотно пояснила Ромашка. – А теперь пусть отдаст мои колготки. Мамка заругает, они денег стоят!
— Похоже, ты, братик, решил пидором стать? – грозно спросил Виталик. – Может, поэтому и от Вальки отказался?
— Да ни фига! – разозлился Балкон. – Просто хотел померить!
— Тогда докажи народу, что ты – не пидор! – разозлился в ответ Кутузов.
— И как же я докажу? Опять дрочить?
— Нет. Отымеешь эту девку, значит, ты не пидор. Хватайте ее, братцы!
Ромашка отступила к выходу: «Мальчики, да вы что?», но было поздно. Толик де Толли и Капитан схватили ее за руки.
Как берут телеинтервью