— Как я уже сказал, есть две причины, — снова начал он. — Видишь ли, я наблюдал за тобой весь день. То, как ты держишься, твоя поза, то, как ты облизываешь губы языком всякий раз, когда тебя не зовут. И каждый раз, когда открывалась эта дверь, я возвращался к твоему профилю, чтобы лучше тебя понять, есть что-то... — он замолчал. — Что-то в тебе изменилось.
Она не была уверена, к чему он клонит, но внезапно осознала тот факт, что уже перевалило за 5 вечера, и они вдвоем были одни в его кабинете. Она поерзала на стуле, оглянувшись через плечо на дверь, а затем посмотрела снова на него.
— Видишь ли, — сказал он, выпрямляясь и делая шаг к ней, пока не навис над ней, — я человек принципов. И если бы ты пришла работать ко мне, что ж, это было бы совсем нехорошо.
Пристально глядя на него, она сказала тихим голосом, едва ли громче шепота: — Почему?
— Потому что я не трахаю своих сотрудников, а я собираюсь трахнуть тебя.
Слова ошеломили ее, но не только слова — уверенность, властность. Он сказал это так, как будто она не имела права голоса, или, по крайней мере, как будто он уже знал, что возбуждает ее, и к страху и беспокойству по поводу собеседования и сложившейся ситуации примешивалось покалывание от нарастающего сексуального заряда.
И все же она чувствовала, что должна уйти. Встав с намерением уйти, она обнаружила, что он навис над ней так близко, что, пытаясь уйти, она непроизвольно придвинулась к нему ближе и ее маленькая грудь коснулась его торса.
Ее глаза смотрели на него снизу вверх; выражение ее лица колебалось между настойчивостью и беспомощностью. Он не отступил, и когда она протянула свои маленькие ручки и коснулась его талии с намерением оттолкнуть его в сторону, чтобы она могла уйти, но вместо этого она задержалась.
Его руки взяли ее за плечи и держали крепко, но не насильно, как можно держать яйцо, зная, насколько оно хрупкое. В его прикосновении была сила, и она пробежала по ее телу, как оглушающий удар электрического угря.
Когда он наклонился к ее губам, она сказала себе, что у нее нет выбора, что она прижата и беспомощна, но это могло только объяснить, почему он целовал ее, но никогда удовлетворительно не объяснило бы, почему она целовала его в ответ, или почему именно ее язык отважился на поиски его языка. Его руки двинулись вверх по ее шее от плеч, пока он не обхватил ладонями ее лицо и не поцеловал ее.
— Сними блузку, — сказал он ей в рот, когда они поцеловались. И без колебаний ее тонкие пальцы начали расстегивать пуговицы.
Она чувствовала, как он улыбается ее послушанию, и ненавидела себя за это. Она читала истории о женщинах, которые страстно желали, чтобы их взял мужчина, владеющий собой, и никогда не считала себя таковой. Но теперь, когда такой мужчина овладевал ею, что-то инстинктивное взяло верх, ее бессознательные желания предали ее, и она стала его добровольной добычей.
Когда ее блузка была расстегнута, он спустил шелковый материал с ее плеч, только до локтей, но затем остановился и грубо скрутил ткань у нее за спиной, связав тем самым ее руки. Она хныкала от своей беспомощности, но ничего не делала, ничего не кричала в знак протеста.
Его свободная рука потянулась к ее маленькой груди, которая все еще была заключена в кружевной материал лифчика. Он правильно догадался, что застежка спереди, и с ловкостью, свидетельствовавшей о многолетнем опыте общения с
Тепло трасса