предугадывать ее настроения и внутренне смеяться над ее порывистым, иногда совершенно непредсказуемым характером. Она говорила самые безумные вещи, и иногда было трудно понять, шутит она или смертельно серьезна. Затем, как только я собирался спросить ее об этом, она мило хихикала или что-то в этом роде, и я смеялся над какой-нибудь шуткой, пытаясь понять которую мне бы пришлось провести остаток вечера,.
Это было сумасшествие, причуда, веселье, головокружение и все то душещипательное дерьмо, которое вы видите в старых фильмах и слышите, как Дэвид Гейтс поет о нем в старых песнях Bread.
Сэнди была не просто глотком свежего воздуха.
Она была сильным, непрерывным порывом, который просто ворвался в мою жизнь и заставил меня держаться за нее изо всех сил.
Боже, это было здорово.
***
Мы вместе провели весенние каникулы в Чикаго. Она видела, как я и моя разношерстная группа дали два концерта, один - в клубе в Линкольн-парке, другой - в кабаке в глуши. Остаток недели мы трахались как кролики, и проводили ленивые дни, гуля рука об руку по Петле - районе в центре Чикаго - музеям, зоопарку и набережной озера.
— Почему ты такой мрачный? - прошептала Сэнди мне в грудь.
Я лежал на спине, уставившись в потолок; она свернулась калачиком на боку, поглаживая мою грудь.
Я слегка пожал плечами.
— Грустишь, что я ухожу?
Ее голос при этой мысли звучал радостно, как будто я был слишком милым, и она примерно пополам либо насмехалась, либо наслаждалась моим замешательством и депрессией.
— Что происходит? - спросил я немного громче, чем намеревался, когда повернулся к ней лицом.
Она поначалу отпрянула, удивившись. Но быстро вернула улыбку.
— Последний семестр перед оставшейся частью нашей жизни, глупышка.
— Я говорю обо всем, Сэнди. Что происходит?
Теперь настала ее очередь смутиться.
— Что именно «что»? И что «все»?
— Мы.
— Разве ты не знаешь?
— Не знаю.
Она странно посмотрела на нас и закатила глаза.
— Боже милостивый, очевидно, это я должна здесь все обдумывать.
— Видишь? Я не знаю, когда ты говоришь серьезно, а когда просто дергаешь меня за цепочку.
При этих словах ее лицо стало смертельно серьезным, а глаза впились в мои.
— Серьезно? Ты хочешь серьезно? Отлично. Как тебе такое? Мы оба заканчиваем колледж в конце мая, оба переезжаем в Мемфис, снимаем квартиры рядом друг с другом, к сентябрю объявляем о помолвке и устраиваем прекрасную свадьбу примерно в августе следующего года. Достаточно серьезно?
У меня отвисла челюсть.
— Так просто?
Она криво усмехнулась.
— Нет смысла все слишком запутывать, не так ли?
Я покачал головой.
— И как давно ты все это спланировала?
— С рождественской ночи.
Она дьявольски сверкнула глазами и толкнула меня локтем в ребра.
— Полагаю, именно тогда я почти уверилась, что смогу вынести брак с тобой. Помнишь?
Конечно, я помнил. Но мне показалось, что она пытается меня отвлечь.
— То есть, когда ты изнасиловала меня перед рождественской елкой, это...
— Я тебя не насиловала, - протестующе взвизгнула она. - Это был рождественский подарок. И тебе лучше не говорить, что он был дешевым.
— Как бы то ни было, - продолжил я, уже улыбаясь, - с тех пор как ты... хм... ну, применила ко мне свои женские чары, воспользовалась моим праздничным настроением и все такое, ты решила, что хочешь выйти за меня замуж?
Она пренебрежительно пожала плечами.
— В значительной степени.
Я кивнул.
— Имею ли я в этом деле право голоса?
— Конечно. Если твоя мать не возражает, ты, вероятно, можешь спланировать свой собственный мальчишник. Все остальные планы они уже строят с моей матерью. Самые важные из них. Вероятно, даже пока мы разговариваем.
Как мой муж стал моей шлюхой