Ее потом в сумасшедший дом забрали. Она задирала юбку и всем показывала. И изо рта у нее слюни текли. И говорить она не умела, только мычала. И пальцем себе терла... ТАМ.
И вот я вижу, как Тоня делает это. Но ведь она обычная девчонка и вовсе не дура. И слюни у нее не текут, и говорит нормально, и рассуждает как взрослая. И вдруг... А всё ходит и нос задирает, и строит из себя. Будто сама пристойность и ничем таким не занимается. А оказывается — занимается. А выйдет из душа и будет опять нос задирать, словно ничего такого не делала.
Мои размышления прервали шаги. Я быстро нырнул в кусты. По дорожке от дома к душевой шла Лена. Подойдя, спросила:
— Тонь, ты скоро?
— Да, да, сейчас! Вытираюсь уже!
* * *
Тоне не нравилось слово «мастурбация». Оно грубое, от него отдает каким-то специфизмом, какой-то просветительской лексикой. Оно научно-книжное, а потому некрасивое. Куда приятнее «онанизм» — это слово такое уютное и теплое, и одновременно будоражащее. Мягкое и уносящее вдаль, в нем что-то таинственное и греховное. От этого слова у Тони разливалась горячая волна внизу живота, и возникало свербящее чувство, а пальцы так и тянулись ТУДА, чтобы погладить там и поласкать.
Библейский юноша Онан представлялся Тоне милым кудрявым пастушком, которого насильно женили на старухе, а он не хотел ее. Она не вызывала в нем эротических чувств. Ему хотелось наполнить своим семенем юную весеннюю почву, которая даст бурные всходы. А осеменять старуху — все равно, что бросать семена в бесплодную пустыню. И Онан, мечтая о молодом женском теле, извлекал свое семя не с помощью юного влагалища, а собственными пальцами, и проливал его на плодородную землю. И пусть земля не зачинала человеческих зародышей, зато на ней всходили красивые цветы. И белые лобелии на клумбе казались Тоне брызгами семенной жидкости, а пестики лилий, росших рядом, ассоциировались у нее с мужскими членами, оросившими землю белыми каплями. И от этих фантазий у нее, все сильнее возникало желание.
День был тихий и знойный, лениво жужжали шмели, все вокруг, казалось, погрузилось в дрему. Дремал ветерок, не колыша листву, дремали птицы, не нарушая покой своим пением. Тоня огляделась по сторонам. В саду никого не было, поэтому она спокойно просунула руку в трусики купальника, подойдя на всякий случай ближе к розовому кусту, неизвестно от кого им отгородившись.
Она удовлетворяла собственное желание, наблюдая при этом за двумя совокупляющимися бабочками. Им хорошо — не надо стесняться, не от кого прятаться. Ей снова представился пастушок Онан, зажавший вместо посоха в кулаке свой член и получающий такое же наслаждение, как и она сейчас.
Тоня не знала, что я наблюдаю за ней из своей мансарды и вижу, как шевелится ее плечо и запущенная в трусики рука, и еще в такт двигается попка.
— Тоня! — крикнула Лена из дома.
Девочка испуганно выдернула руку из трусиков, расправила их и побежала в дом.
На следующий день Тоня поехала в город по каким-то делам. Моя мама была на работе и, если не считать младенца, мы с Леной остались вдвоем. Я поздно проснулся, вышел во двор. День был теплый, Лена в одном купальнике качалась в гамаке с книжкой в одной руке, а другой рукой качала коляску.
— Володя! — окликнула меня Лена, когда я проходил мимо. — Можно немного вас поэксплуатировать?
— Конечно, — пожал я плечами. — А что?
— У вас есть отвертка?
— Найдем.
— Детская кроватка совсем разболталась. Боюсь, развалится. Подкрутите винты?
— Легко!
Лена взяла из коляски ребенка, а я сходил за отверткой и вошел
Вечерняя прогулка 2