совсем другое дело! – сказала баба Нюра и заметно повеселела.
Печь загудела, и котелок с картошкой перекочевал со стола на плиту. Были у них еще сухие пайки, у друга – американский, у Сереги – украинский, но они их решили поберечь, а вот жестянки с консервированным хлебом оказались на столе, застеленном чистой газетой «Две тысячи – Держава». Серега выхватил один лист и принялся читать последние новости прошлого года. Геля смотрела на него одобрительно, а баба Нюра не очень. Она стояла возле плиты и все тыкала сточенным ножом в картошку, чтобы та не очень разварилась. Было тихо, только гудела печь и скреблась в стене мышь. Баба Нюра отошла поправить ходики, а когда вернулась, картошка уже разварилась. Мышь перестала скрестись, вылезла из дырки, встала столбиком и начала принюхиваться.
— Вот ведь нечисть! – топнула ногой на нее баба Нюра. – И не боится!
— Мы сейчас суп-пюре сделаем, – предложил Серегин друг. – Раз картошка разварилась, вывалим туда тушенку и порежем луку, если есть.
— Это хорошая идея, – похвалила Геля, внимательно приглядываясь то к нему, то к Сереге.
Потом они ели суп-пюре картофельный, очень ароматный и сытный. Досталось даже мышке. Ей кинули тушеночный хрящ, она сначала спряталась под лавку, потом выбралась, обнюхала хрящик, посверкивая на людей глазками-бусинками, схватила его и утащила в норку. Мышь была не серая, а рыжая в полоску.
— Ишь ты, дитям, должно быть понесла! – восхитилась баба Нюра. – Мамаша!
Потом всех стало клонить ко сну, все легли, парни, не раздеваясь, на лавках в кухне, женщины – в горнице.
— А потом ко мне пришла Геля и увела во двор, – сказал Серега, закуривая очередную папиросу. – Пошли, говорит, я тебе огород покажу. Там все и случилось. Хотите, верьте, хотите бейте.
— Да, все так и было, – задумчиво сказала Кристина. – Рыжую мышь я помню хорошо.
Ну, не бить же его в самом деле! Мы не дикари какие-нибудь с каменными топорами. Да и вождь у них был. Беспредела не допустил, это точно!
— Знаешь, Серега, – с чувством сказал я. – Валил бы ты... на юг. Там в феврале уже весна! Вот переночуешь, и вали.
— А где лечь?
— Я покажу! – поднялась Кристина.
— Хрена, я покажу, фальшивоминетчица! Приговариваю тебя к мытью посуды.
На второй этаж мы поднимались медленно, и Серега-путник успел рассказать еще кое-что:
— Знаешь, я ведь ее искал семь лет. После той ночи в огороде. Баба Нюра сказала, что ушла и показала на юго-восток. Был в России, потом в Белоруси, затем на Украине, потом опять в Зоне. А она, видишь, как...
— Я тебя на ночь запру, – сказал я Сереге. – Ночная ваза под кроватью, вода в графине на столе. А утром чтобы твоего духу не было. У нас все давно наладилось. Опоздал ты, Серега. Сильно опоздал...
— Ладно, – ответил путник. – И на том спасибо!
Когда он улегся, я, как и обещал, его запер наверху, вернулся к Кристине и положил ключ на стол. «Будет стучать, поднимись, посмотри, – сказал я ей. – А я пойду, саночки отвезу. Обещал!».
Она сидела и вязала носок. И только кивнула в ответ.
Трио бандуристок
А на улице было хорошо. Солнце давно село, и лишь вечерняя заря горела зеленым светом. «Это к морозу!», – сказала бы моя мать, если б видела. Свинья я, подумал я, хоть бы позвонил. Но нет, оставил звонилку Кристине. Вдруг кто чего, а мне помешает. Все равно свинья.
Дорога к дому Инны Степановны шла под уклон, я воровато оглянулся, никого не заметил, сел
Госпожа