— Волосы её тоже русые? — поинтересовалась неизвестно зачем Елена.
— Светлые.
Я снова смолк. Но приборы гудели, невидимое давление разрывало изнутри мозг, я чувствовал, что не данный до конца ответ рискует свести меня с ума.
— Оля... она как ребёнок. Черноволосый и невинно-проказливый. В личике и поведении её есть что-то до крайности инфантильное, она увлекается сказками и фольклором, она невинна как дитя до сих пор. Поэтому... порой... особенно сладко представлять её... з-за чем-то малопристойным.
— Например? — взлетели вверх домиком брови Елены.
Я вспыхнул снова.
— Однажды она... принесла в класс лягушку. Ну, лишь похвастаться, её домашний зверёк. Она просто ребёнок, я же говорю. Она не подразумевала ничего неприличного. Я же... позже себе представлял... как лягушка эта неожиданно запрыгивает ей в трусики.
Веки мои вновь опустились, мне было легче не видеть сейчас Елены Станиславовны, в то время как фантазия оживала передо мной во всех красках.
— Оля сначала теряется, но потом растворяется в невольном противоестественном удовольствии, в классе всё равно никого уже нет, а холодноватые прикосновения шмыгающего туда-сюда зверя заставляют невинную Оленьку запунцоветь и расставить коленки. Кто знает, может быть, она уже делала так, может быть, подобное случается не впервой, может быть, лягушонок уже запрыгивал раньше туда или вообще выдрессирован для подобного? Тут я вхожу внутрь — ну, допустим, забрать забытый пенал. Внимание моё привлекает красная Оля, она поёрзывает во время разговора со мной, тихо стонет, пальцы её вцепились в передний край парты. Я, задавая очередной вопрос и как будто начиная о чём-то догадываться, наклоняюсь ниже, касаюсь пальцами уголка её платья под партой. Приподнимаю выше. Смотрю на её п-подёргивающиеся трусики...
Я сделал паузу — самое большее, что я себе мог позволить. Может быть, Елена Станиславовна прервёт меня, задаст какой-то вопрос, что позволит мне сменить тему?
— А потом?..
Да, вопрос она всё-таки задала. Но не из той категории.
— А потом... по-разному. — Я по-прежнему не открывал глаз. — Иногда я себе представлял, как протягиваю руку вперёд, надавливаю — прямо сквозь лягушку и трусики — на нежные складочки Оли, отчего та вскрикивает и отстраняется. Иногда — нет. Но так или иначе между нами наступает миг откровенности. Оля мне признаётся, что ей нравятся подобные вещи. Не то чтобы она мне доверяла, но у неё нет выхода, кроме как изобразить внезапную дружбу и доверие — в надежде, что я тоже сочту себя её верным другом и не стану открывать никому её стыдную тайну. Вопрос «кто мне поверит?» не приходит ей в голову, она лишь невинная девочка, застуканная на горячем, застуканная и жутко боящаяся огласки.
Новая пауза. Сглатывание мной слюны — и слабое покачивание кушетки в районе, где сидит Елена Станиславовна. Видимо, она пишет что-то в блокноте?
— Я просовываю пальцы ей в трусики, вернув лягушку в террариум, ласкаю меж ножек девочку. Оля зажмуривается, красная от стыда, никогда ещё она не позволяла ни одному мальчику делать с собою это. Я раздвигаю пальцы в самых заветных глубинах, Оленька тихо стонет. Я раздвигаю пальчики снова, быстрей и быстрее — девочка стонет громче — и неожиданно спрашиваю: «Оль, а ты сделаешь прямо сейчас мне приятное своим ротиком, своим язычком и прекрасными губками? Как я тебе пальчиками. По-дружески. Обещаешь?»
Пауза. Кушетка лишь тихо поскрипывает.
— Оля распахивает глаза в панике, её испуганное и возбуждённое лицо прекрасно, но я не даю ей собраться с мыслями, я ускоряю движения пальцев, взводя рывком девочку прямо к кульминационной точке. Оля снова зажмуривается, передёрнувшись всем телом, стонет громко... выдыхает со всхлипами: «Да! Да, да... да-ааа...»
Больничное приключение