с другом в одном нижнем белье и включающие в себя риск позора, можно назвать предсказуемыми, то фантазии, связанные с более поздним эпизодом общения между героями уже в ясном сознании, — нет.
Микуру Асахине казалось, что положение рук героини в некоторые моменты разговора не случайно, что она как бы незаметно от спутника пытается стимулировать через одежду свои эрогенные зоны во время выслушивания его комплиментов. Понимая, что это нелепо с точки зрения сценария и является субъективной иллюзией, Асахина тем не менее не в состоянии была себя удержать от игр воображения, иногда толкуя аналогичным образом и положение рук киногероя.
Впоследствии это сформировало тайный фетиш в виде мечты быть пойманной за чем-то подобным или самой стать объектом чего-то подобного, хотя ввиду характера Микуру Асахины не имеющий шанса на воплощение».
— Кён!..
Она сглотнула слюну, глаза её были подобны уже двум аквариумам. Аквариумам, в которых плескалось отчаянье, трепет, а также что-то ещё.
— Что, Асахина-сан? — я продолжал улыбаться, хотя части меня уже хотелось заплакать. Очень похоже на то, что проверка подтвердит непреложное. — Мне этого хочется. Увидеть тебя.
«Игра недомолвками. Умолчаньями. Она не может быть твёрдо уверена, что я имею в виду именно то, о чём она думает. Но именно это, если то долбаное письмо не врёт, должно буквально лишить её остатков рассудка — сохраняющаяся до последнего тень надежды остаться в приличном образе».
Она чуть было не задохнулась, зажмурившись. Плечико её дёрнулось, а потом дёрнулось ещё раз. Правая рука, державшая прежде ложку, разжала пальцы и скрылась также под столиком.
— Кё-ёёён...
Асахина-сан застонала тихонько, положение её рук, скрещённых где-то под столиком почти в таком же положении, как у Ли До, не вызывало сомнений в том, что она делает.
Продолжая солнечно улыбаться, презирая себя за истинно подлую предусмотрительность, я извлёк левой рукой из кармана пиджака поляризационные очки и нацепил на нос.
Мир вокруг изменился.
Все отражающие поверхности, как и полагается при взгляде через поляризационные очки, почти перестали быть отражающими. Обычные зеркала стали чёрными. Зеркальное стекло столика — стало полупрозрачным тёмным стеклом.
И я видел ладони Микуру Асахины, невинной девушки-феи, прижатые к платью и открыто ласкающие промежность сквозь зелёную ткань, видел дрожь её коленей, пот её бёдер.
Кровь отхлынула от моего мозга.
Она открыла глаза и взглянула на меня, слабо покачиваясь, как будто даже не обратив внимания на очки. Меня бросило в стыд — и в то же время в озноб. Имею ли я право дать ей чётко понять, что знаю, что она делает?
— Да, Аса... Асахина-сан, — выговорил я почти беззвучно, чувствуя, что брюки мои вздуваются колом, что я теряю ясность ума. — Ты... так хороша... и так напоминаешь её...
— К-кёёён!..
Правая её рука под столиком, о святая невинность и вера в непроницаемость столика, сдвинулась под короткое платьице. Не веря своим глазам, я смотрел, как пальчики той, кто была для меня воплощённой богиней, касаются ленточки трусиков, потирают себя сквозь неё, сначала несмело, а потом всё решительней.
При этом она улыбалась, в глазах её стояли слёзы, а личико было залито пунцовой, но в то же время с губ её не сходила почти спазматическая улыбка.
— Ас... Ас... Ас-са-ахина...
Я не в силах был более сдерживаться.
Я должен был хоть чем-то отплатить ей, хоть как-то унизить себя, как унизилась в эту секунду она, просунув руку под столик в кафе прямо при посетителях. Или прекраснодушные доводы здесь не у дел, а истина в том, что гормоны уже не могли во мне умещаться?
— Аа-ааах... Асахина-сан!.
Ладонь моя под столом сдёрнула кольцо молнии вниз, проникла в ширинку. Это было безумием, безумием,
Зятек