дожидаясь, пока боль утихнет, приступаю к скачкам. Твою мать, как же мне в этот момент не хватает крепких рук на шее, и звонкой пощёчины! Тот факт, что всё это происходит фактически против воли Хорнера, заводит меня не на шутку. Какой же это невообразимый кайф – поиметь сильного мужика в момент его слабости! Пока скачу на члене, прикусив нижнюю губу чуть ли не до крови, с трудом сдерживаюсь, чтобы не начать хлестать Хорнера по щекам.
Жжение между ног заметно ослабевает, а ярость и желание причинить боль требуют выхода. Продолжая насаживаться на крепкий член, затыкаю рот ладонью, и прокусываю её до крови. В самый разгар веселья Хорнер внезапно открывает глаза, и я спешу закрыть его рот грубым поцелуем, на который армейская собачонка не торопится отвечать. Отстранившись, замечаю, что Дилан вновь отрубился, а на его губах осталось несколько капель моей крови. Крепко прижав запястья Хорнера к земле, начинаю скакать ещё быстрее, чувствуя, что финиш уже не за горами.
Когда происходит разрядка, так и не пришедший в сознание, либо просто мастерски притворяющийся Дилан непроизвольно дёргается, а моя дырка тут же до краёв заполняется спермой, и чтобы не закричать от наслаждения, приходится вновь заткнуть рот окровавленной рукой. Сумев не издать ни звука, держу отстрелявшийся член внутри себя до тех пор, пока он полностью не теряет силу, и только потом поднимаю корпус. Пока перевожу дыхание, сперма вытекает из моей дырки, и медленно капает на землю. Заметив поблизости камень размером с большое яблоко, машинально хватаю его, и размахиваюсь для удара, но замираю. От старых привычек очень трудно избавиться. Хочу приложить Хорнера булыжником по виску, а затем долбить им по его башке, пока не треснет череп. Очень хочу. Но не могу. Любого другого прикончила бы без сомнений и сожалений, но только не его. Не могу, и всё тут.
Отбросив булыжник в сторону, ласково поглаживаю Дилана по щеке. Такой сильный, и в то же время такой слабый. Не важно. Будь каким угодно. Меня ты устроишь в любом виде.
— Спи спокойно, моя собачонка, и ничего не бойся. В этот раз я, так и быть, позволю тебе проснуться, - почти ласково шепчу я, наклоняюсь, и целую Хорнера в лоб.
Приходит в себе он намного позже, лёжа на заднем сидении второго внедорожника, позаимствованного у убитых грабителей. О том, что произошло на той горке, он даже не обмолвился. Либо ничего не запомнил, либо запомнил что-то, но решил, что это был сон. А возможно всё он помнил и понимал, но предпочёл сделать вид, будто ничего и не было. Да и я не была до конца уверена, что всё это время он действительно валялся в отключке, а не притворялся. Как бы то ни было, тот случай внёс определённую недосказанность в наши непростые отношения, добавив им остроты.
Придя в себя, нехотя открываю глаза, снимаю со лба влажную повязку, и вылезаю из-под одеяла. Ломота в теле никуда не пропала, а лишь заметно ослабла. Очень сильно хочется пить.
Начав осматриваться, замечаю рядом с койкой кружку с водой, чайник и аптечку. Сглотнув подкативший к горлу комок, одним залпом осушаю сначала кружку, а затем и половину чайника. Кое-как утолив жажду, роняю голову обратно на подушку, и закрываю глаза.
— Хорнер! Сюда иди! – кричу я.
— Его здесь нет, - слышу насмешливый голос.
Открываю глаза, и замечаю Лизу, сидящую на краю койки. Сестрёнка улыбается, и кивком указывает на какой-то клочок бумаги, приколотый булавкой к стенке. Поднимаю голову, фокусирую взгляд на записке, и читаю, что там написано.
Мама друга