матку, перемешивает внутренности… Увлеченный рукою внутрь, клитор трется о шершавую кожу мужчины. Боже! Да! Это неимоверное животное удовольствие! Пусть бы оно длилось вечно! Но пик наступает, в животе медсестры взрывается бомба.
— Чёрт! Чёрт! Да! Ай! – Её трясет как под током, нет ни одной клеточки тела, которая бы сейчас не пела в экстазе. Она падает всем телом на кушетку, ноги сжимаются судорогой. Она в позе зародыша, её скручивает и бьет. Она даже почти не чувствует, как в её задницу протискивается вздыбленный член мужчины. Глеб пристраивается сбоку, засаживая свой головку между её мягких булочек. Только что кончившей ей очень чувствительны эти новые движения, и она, сморщившись терпит беспардонно вторжение.
Глеб Михайлович же, закинув голову с наслаждением шурует своим членом в податливой кишке покорной дамы, стараясь загнать его поглубже. Она морщиться сначала, но вскоре её лицо расслабляется, рот раскрывается, и похоть вновь одолевает её ненасытное тело. Чтобы не кричать она сосёт свои пальцы, второй рукой прижимает мужчину к себе, поджимая колени к груди:
— Глубже! Сильнее! Да! – Рука её изо рта непроизвольно лезет к лобку, и Глеб не в силах её помешать. Она начинает лихорадочно тереть свой знаменательный клитор с крыльями складок по бокам. – Ай, ай! Будто это не член буравит её тесное нутро, а она касается ногой холодной воды ручья: игривые и беззащитные стоны.
Глеб на подходе. Он томился полдня, он думал только о ней, он пытал её, он вылизывал её, сосал её клитор, сношал её рукой, спускал в рот, и вот теперь наконец-то он в ней сам, чувствует своей головкой её изнутри: жаркую, жаждущую, совершенно блядскую, запредельно ненасытною, вопиюще бесстыдную и такую желанную!
Что она делает с ним?! Во что он превращается рядом с ней?! Одновременно с холодком ужаса между лопаток по его организму пробегает встречная теплая волна оргазма, и он начинает изливаться в раздолбанное горячее очко, между большими бесстыдно растянутыми булками этой покорной как воск бабы, олицетворении всей женской безгранично ебливой, дающей сущности. И нет для него в этот момент женщины ближе и желанней.
***
Несколько недель такого режима измотали Глеба Михайловича донельзя. Он всё больше чувствовал себя усталым и полностью выжатым. Шутка ли по пять палок в день! Ни в юности, ни во время половой жизни не устраивал он своему организму такую гонку! Но и избавиться от наваждения, отказать себе в этом он категорически не мог и не хотел. Как отказать себе, когда покорная, на всё согласная женщина в его собственном отделении подставляет себя ему по первому требованию!
Он думал он ней постоянно со смесью вожделения брезгливости и стыда. Он желал её ненасытного тела, которое готово было извлекать наслаждение буквально от любого прикосновения. Это так контрастировало с его предыдущим опытом, когда секс был окружен ореолом степенности и холодной размеренности. И теперь даже стыдился себя, такого озверело жесткого и требовательного с этой безотказной женщиной.
Стоя на операции, чувствуя своей кожей её в паре метрах от себя, он гнал из головы воспоминания о её твёрдом клиторе, высовывающемся под лобком как хищный плавник акулы. Представлял, как сейчас он трётся о ткань её формы, упругий и живой. Как под сенью его расходящегося капюшона стоит неиссякаемый родник влаги, готовый по первому прикосновению пролиться и потечь по коже молочных бедер. Он косился на большие окружности грудей и почти видел там широкие ореолы и пухлые соски, с выступившими каплями молока. От этого усталый измученный член его снова упирался в ткань штанов. Сгинь, наваждение!
Девушка для состоятельных мужчин. Ччсть 3 и 4.