зависимости от перемещения ноги, каждая половинка то собиралась в упругий шар, то расслаблялась обширным крутобоким холмом.
— Я кому говорю?!? – видно уже не в первый раз и довольно громко произнесла тётя, полуобернувшись на меня – оглох, что ли? Не ходи за мной... Мне надо... Не ходи...
Я остался стоять на месте, как вкопанный, прямо на тропинке. А тётя сделала несколько шагов вперёд, ступила в высохшее русло ручья, повернулась спиной к чаще деревьев, оглянулась по сторонам, чуть наклонилась вперёд и стала задирать подол, из-под которого появились колени и сверкнули белизной полные бёдра. Она довольно сноровисто стянула с себя трусы и одновременно присела на корточки. Я хотел было отвернутся из приличия, но не смог оторвать взгляда от обнажённой женщины. К тому же она сама мне ничего не говорила по поводу «отвернись» или «закрой глаза» или «не смотри»... А значит, запрета с её стороны не было! И я смотрел во все глаза! Казалось бы, что такого? Вид писающей женщины. Но, во-первых, для меня это было в новинку – увидеть голую женщину вот так рядом, настоящую, живую, а не на картинке. А во-вторых, вот это чувство интимной близости, когда женщина при тебе не стесняется писать! Моя свистулька всколыхнулась немедленно и оттопырила эластичные треники.
Я понял, почему тётя села именно здесь – чтобы высокая трава не щекотала и не задевала самые нежные места, не раздражала их своим ненужным сейчас касанием. Вскоре у неё весело зажурчало. А я продолжал с глупым видом неотрывно таращиться на сидящую на корточках ссущую женщину. Подол платья тётя подобрала, выставив наружу голый, сияющий медицинской бледностью зад и крупные своей округлой женской полнотой бёдра. На мощных коленях, словно путы на ногах лошади, расположились скрученные жгутом плотные трусики. Между широко расставленных ног и чуть вперед растекалось небольшое озерцо, которое тут же впитывалось в сухую землю, оставляя лишь темное пятно влажной почвы. Тётя не торопилась вставать, давая последним каплям стечь на землю. А я снова и снова безуспешно пытался разглядеть хоть что-то в том таинственном треугольнике густых черных волос, откуда вытекала звонкая струйка, брызгала и дробилась на капельки, но увы, ничего не видел кроме курчавой вьющейся поросли. Пока тётя писала, она внимательно смотрела по сторонам, но вокруг было совершенно безлюдно. И вот теперь она снова внимательно оглянулась и властно позвала меня:
— Иди сюда! Подойди, не бойся! – я сбросил оцепенение и неловко переступил затёкшими ногами в её сторону – Иди ко мне – приказала она. – Ну же. Ещё! Подойди сюда. Ближе!
Плохо слушающимися ногами я, как сомнамбула, приблизился к самому краю промоины, в которой сидела тётя. Овражек был небольшой, сантиметров 10-15 глубиной, и, сидя в нем на корточках, тётино лицо оказалось как раз на уровне пояса стоящего на его краю племянника, к тому же я был довольно рослым мальчиком. Как только я оказался на расстоянии вытянутой руки, тётя обняла меня за бёдра (своими взрослыми ладонями она уверенно обхватила мои ягодицы, талию и ножки) и притянула вплотную к себе. Затем резко сдёрнула вниз мои трикотажные штанишки на резинке вместе с трусами. Из-под резинки пружинно выпорхнул давно стоящий писюлёк и уставился прямо по направлению физиономии взрослой женщины.
— Ух ты какой! – с восхищением сказала тётя! – Маленький, настырный, упругий!
Она зафиксировала меня одной рукой, крепко обняв за талию под короткой футболкой и жопу с плотно сжатыми от страха неизвестности ягодичками, а правой рукой осторожно, двумя пальцами, большим и указательным, нежно обхватила мой вздыбленный огурчик в районе головки и тихонечко
Семейное дело-1.