должна всегда носить очень длинные чулки, доходящие до моей — кхм, — попочки (так как я стала бесстыдной «светской шлюхой», я хотела сказать «задницы», но, вспомнив, что ты еще так восхитительно невинна, то побоялась шокировать тебя, дорогая!) И вот, еще немного подразнив своего красавчика, я сказала:
— Прекрасно, а ты не собираешься закончить работу и снять чулки тоже?
Он посмотрел на меня в недоумении, не зная, с чего начать, пока я, наконец, не продолжила:
— Ну, разве ты еще не умеешь снимать чулки?
— Я... Я знаю, как снимать свои собственные, — заикаясь, ответил он.
— Ну и как же ты это делаешь?
— Снимаю их сверху вниз, — произнес он очень низким голосом.
— Да, правильно, — сказала я, — так почему бы тебе не сделать это?
Его озадаченный скромный взгляд был очень забавен, и не думаю, что когда-либо в своей жизни я испытывала что-то настолько восхитительное, как в течение последующих нескольких минут.
Очень медленно и осторожно его руки пробирались по моим бедрам, ожидая, что чулки вот-вот кончатся, и продвигались тем медленнее, чем становились ближе к моему любовному гнездышку, которое к этому времени стало таким горячим, что аромат рейнских фиалок, которыми я всегда благоухаю по желанию графини, — и ничуть не вопреки своему собственному, — доносился до его лица так сильно, что почти подавлял его сладострастные и похотливые чувства, возбуждаемые в невинном и неопытном уме. Что до меня, то его скромность и смущенная неловкость от мягкого прикосновения пальцев, постепенно приближавшихся к моему пылающему гроту, доставляли удовольствие в тысячу раз бóльшее, чем если бы он был самым искушенным знатоком порочных удовольствий из всех существующих на свете.
Наконец, у самого теплого местечка, где тело соединяется с бедрами, пальцы добрались до верхней части чулка, и в тот же момент его рука коснулась изгибов моего выпуклого животика и задела мягкие пушинки, окаймляющие вход в мою киску. То, как он вздрогнул от этого неожиданного открытия, достаточно ясно показало, что это было его первое знакомство с тайнами женского естества, а дрожь удовольствия, пробежавшая по его телу, свидетельствовала о том, как сильно они его затронули.
Когда он осторожно потянул за край чулка, я плотно сжала бедра, чтобы не дать ему возможности стянуть шелк вниз, и тем самым заточила его пальцы, заставив руку оставаться в мягком теплом месте, а его робкие попытки освободиться вызывали у меня самую изысканную щекотку, которую только можно себе представить.
Кокетливо поглядывая на него, я сказала:
— Что же ты не стягиваешь с меня чулки?
— Потому что я не могу, — ответил он, покраснев еще больше.
— Может быть, они за что-то зацепились, посмотри, что это может быть, — предложила я и, осторожно приподняв юбки и освободив при этом его дерзкую руку, широко развела ноги, открыв ему полный вид на то прекрасное место, где оно было заточено.
Задержавшись с задранной одеждой на несколько минут, я с восторгом заметила, как резко напрягся его мальчишеский «стержень» внутри брюк. Он торчал теперь так откровенно и неприкрыто, что я не удержалась и протянула руку, чтобы потрогать его крепкую головку, пульсация которой отчетливо ощущалась сквозь ткань. После этого я поспешным движением, изображавшим мнимую скромность, одернула юбку и сказала:
— Боюсь, ты ужасно непослушный мальчик! Надеюсь, ты не заглядывал мне под юбку?
На мгновение он растерялся, не зная, что делать, но наконец, увидев мое улыбающееся лицо и протянутые руки, обнял меня со всей пылкостью, на которую был способен, возвращая тот жгучий поцелуй, который я запечатлела на его пылающих устах со всей развратной чувственностью, которую эта сцена
Школьные проделки Гоги.