— Народ, Натальи Сергеевны сегодня не будет. У неё проблемы какие-то дома. Сидим тихо, занимаемся своими делами. Если кто-то спрашивает её — говорим, что минуту назад вышла. Окей? На этаже никого нет, но всё равно — лучше внимания не привлекать. Домашки не будет, а за урок она колонку пятёрок поставит.
На том вопрос был исчерпан. Ученики негромко загомонили, подоставали телефоны и занялись кто чем, а я — просто вышел из класса, снова достал ключи из кармана, отпер каморку в конце коридора.
В тесной комнатке не было окна, под потолком тоскливо висела единственная лампочка и было довольно пыльно. В помещении 3х2.5 стояла пара сломанных парт, десяток стульев разной степени убитости, древний шкаф технички и куча коробок с разной рухлядью: плакатами времён царя Гороха, учебниками того же возраста, новогодней мишурой и прочим.
Отыскав подходящую тряпку, я протёр от пыли пару наиболее сохранных стульев. Сзади скрипнула дверь, я обернулся, и приглашающим жестом указал на стул:
— Присаживайся!
Мы сели. По-хорошему — дверь бы ещё запереть, но, боюсь, Даша может плохо отреагировать.
— Итак, я тебя слушаю, – сказал я, сложив руки на коленях.
— Нет, это я тебя слушаю! Ты же поговорить хотел!
Руки у Даши были перекрещены на груди, ноги поджаты крестом под стул. Повисла неприятная пауза. Как ни пытался я вчера продумать разговор, всё выходило как-то кривовато.
— Скажи, ты правда меня любишь?
— Нет, блин! Я тебе вчера напиздила, чтобы ты мне домашку списать дал! — злое ехидство, сквозь которое сквозила обида. Руки дёрнулись в тщетной попытке закрыться еще сильнее.
— А подглядывала зачем? И зачем снимала?
— Счастью чужому позавидовать. Узнать, что это в старой суке такое есть, что она моего парня одним взглядом увела, — на глазах девушки выступили слезы.
— Дашуль, успокойся, — теперь можно взять её за руку...
— Я спокойна! — совершенно нелогично выкрикнула она, смахнув свободной рукой соленые капли с носа. Потом сжала сильнее мою руку. — За что ты так со мной? Я же тебе душу открыла, девственность подарить хотела, а ты...
Даша балансировала на грани истерики и решения: разреветься и бежать, либо разреветься у меня на груди. Пришлось помочь ей с выбором... С минуту она всхлипами мочила мою футболку, как вчера в туалете, а я гладил её по голове и молчал. Пусть выговорится.
— Ты же просто бросил меня, подонок! Выкинул, как надоевшую игрушку! Я уже, можно сказать, свадьбу распланировала, почти придумала имена нашим детям, а ты просто довёл меня до дома и сказал, что нам надо расстаться! Ничего не объяснив, не поговорив, — в грудь прилетел несильный удар девичьим кулачком. — Я и думать не знала, что произошло. Всё надеялась на первое сентября. Мечтала, что вот, он одумается, он вернётся... Вот я его удивлю! Накрасилась для него, платье новое купила, чулки... А ты, скотина, корове этой ржавой букет роз подарил. По мне только взглядом мазнул, как по дохлой мыши...
Несмотря на слёзы, обзывательства и постукивания по мне кулачками, это не было истерикой. Девушка просто спускала пар. Выговаривалась. Причём была довольно откровенна. Ещё немножко — и с ней можно будет поговорить более или менее рационально.
— Почувствовала-то я всё сразу. Поверить не могла только. Пока не увидела, как вы целуетесь в этом кабинете. Она же правда старая. Сколько ей?
— Тридцать два. Я вчера говорил. Самый пик расцвета женщины. Ещё пара лет — и будет стремительное увядание. В этом ты права, конечно.
Матрешка