не это. Да что ж ты как дура какая-то, не модель, что ли? – запаниковала Катя, борясь одновременно с двумя желаниями – сжать ноги тисками и раздвинуть их нараспашку, чтобы кисть нырнула туда и выкончала Катю до смерти. Так, стоп, надо о чем-то нейтральном, поняла она и яростно представляла себе алгебру, с которой ее выдернули как репку. Логарифм два на в скобках синус пи на двенадцать в квадрате, закрыли скобку...
– Tomorrow at ten, don't forget. You're so beautiful. And patient, – говорил мсье, влажно щекоча Кате письку. – Thank you for agreeing to be my model. You have a perfect face and body...
Бьютифул. Сенкью, – мысленно повторяла Катя вместо алгебры. – Перфект боди... О нет.
Волна вышла из-под контроля и овладела бедрами. Вокруг сотни людей, твердила себе Катя. И ты не посме...
Лучше бы она твердила алгебру.
– Oh, is this a little orgasm? Don't be afraid, no one sees, – долетало до нее сквозь цветной кокон. Усидеть на стуле, думала Катя, и ни за что не раскрывать рот, сжать его хруста в зубах... Аааааа!
– So, so, that's okay. Have you often been a model for body painting?
– Never, – пискнула Катя.
– Wow. You are very sensual and impressive. And patient. You are great! I'll finish soon.
Он говорил ровно то, что и должен по всем шаблонам говорить стремный богемный француз; но как-то Катя понимала, что – нет, он не клеит ее. Просто говорит то, что думает, без задней мысли. Просто он такой. Носатый, французистый – из мира, где о твоем оргазме говорят, как у нас об алгебре.
Конфуз размягчил Катю, сделал ее рыхлой черной куклой, которую обрисовывали со всех сторон. Я и есть кукла, думала она. Лаковая блестящая кукла, красивая, судя по всему. Я не я, меня больше нет...
Их дважды торопили местные, с бейджиками. Француз кидал им свои хищные фразы, домазывая Катю везде сразу, и вдруг крикнул:
– Ready! Let's go!
Ее подвели к зеркалу.
Да-а-а, думала Катя, поглощая взглядом мерцающее существо, которое не могло, вот просто ни разу не могло быть Катей Малякиной.
Оно было черным, глянцево-бездонным с радужными разводами и блеском; теперь я космос, понимала Катя, – с пульсарами и туманностями, планетами и кометами. Соски – сгустки молний, змеящихся по грудям, и ниже капли небесного молока; лицо – голубые, фиолетовые, лиловые отсветы далеких галактик; уши сверкают золотом, волосы – всеми цветами радуги. Руки до локтей и ноги до колен охвачены пламенем, перекликаясь со сполохами волос.
Но самое интересное – там. На самом интересном месте.
Мсье так разукрасил ее, что взгляд приковывался вначале туда, потом к соскам-молниям, и потом уже к лицу. Из Катиной щели во все стороны вились ростки, разрастаясь в ветвистое дерево на животе. Листья и побеги горели зелеными прожилками на темно-древесном фоне половых губ. Катино лоно стало тем, чем оно и было на самом деле – источником жизни.
Ее вели к подиуму, а Катя разглядывала себя на ходу, вертя головой. Показ через пять минут, говорили все; француз куда-то делся – Катя даже не поняла, куда и зачем; она вдруг очутилась в знакомой закулисной давке, только вместо шелестящих нарядов были голые цветные фигуры. И все в трусах, голозадая одна Катя. Когда выходить? что показывать? как двигаться? что вообще делать? – всколыхнулась давно забытая паника; спокойно, ты же модель, говорила Катя сама себе. Главное – не кончить прямо на подиуме. И не заржать. И вообще.
Она ничего не ела с утра. Тело было невесомым то ли от голода, то ли
Вот так случайность!