водовороте греховного урагана, ее тело, наоборот, наслаждалось этим звериным трахом, черпая необычайное удовольствие в запретном, но таком сладостном, соединении.
Она же первой и почувствовала приближение конца. Женщина была раздавлена охватившими ее эмоциями, поэтому об оргазме даже не помышляла, но по едва уловимым признакам — по участившимся шлепкам, по резко ускорившимся движениям, по безумному напряжению входившего в нее мужчины, которое почти физически ощущалось в воздухе, — она ощутила неизбежный финал. «Нет, Боже, нет! Только не в меня!!!» — проскочила мысль, но не успела Эмма подумать об этом, как сын вошел в нее последний раз и, крепко вцепившись пальцами в ее ягодицы, начал бурно кончать, оглашая комнату утробными животными криками страсти. Женщина лежала неподвижно, едва заметно подрагивая, молча и безучастно принимая в себя безудержные потоки мужской спермы, которые, подобно наводнению, грозились ее затопить.
Излив всё, что в нем копилось все эти годы, Дэвид в изнеможении прижался к ее спине, на время затихнув, оставшись без сил и потеряв рассудок от внезапного освобождения. В комнате воцарилась тишина, пока два соединенных тела неподвижно лежали на диване, словно опасаясь упустить это потрясающе развратное и греховное мгновение.
Безумный мóрок, охвативший Дэвида, немного схлынул, и он смог немного отдышаться. Тут на него многотонным грузом обрушился весь ужас произошедшего... В ужасе он отшатнулся от неподвижно распростертого тела своей матери, и спотыкаясь, отскочил назад.
— Мама... Прости... Я... Я не хотел... Это какое-то наваждение... Прости меня, Прошу..., — нелепо забормотал он, судорожно схватил свою одежду и бросился в другую комнату.
А Эмма так и осталась лежать раздавленной на подлокотнике дивана, уткнувшись лицом в подушку, и лишь ее тело немного вздрагивало от испытанного напряжения. Последнее, что отпечаталось в памяти Дэвида, — это потоки его спермы, стекающие по округлым ягодицам и упругим бедрам женщины, поблескивающие в отражении лунного света.
******
«Докатилась, — женщина вдавила в пепельницу очередной окурок. — Венец всей моей сексуальной жизни — это грубое изнасилование собственным сыном». Эмма пока не разобралась, как ей нужно реагировать на случившееся и чем вообще закончится вся эта история. Но понимала одно: произошло нечто чудовищное, запредельное... Что-то, что запомнится навсегда, оставив неизгладимое ощущение позора. «Как будто тебя вывалили в грязи и выставили на всеобщее обозрение», — горько скривилась она. Безумный страх сменился глубочайшим стыдом, унижением и брезгливостью, и вместе с тем возникло жаркое, липкое чувство самого развращенного бесстыдства. Странным образом это ощущение одновременно и отталкивало, и манило, привлекало и притягивало к себе.
Эта мысль страшила ее, никак не отпуская. Эмма боялась признаться самой себе, что она еще никогда не испытывала такого взрывного наслаждения, и что ей... безумно понравилось! Давно угасшее, почти позабытое чувство, которое она старательно прятала глубоко внутри себя, которое подавляла, скрывая под маской холодной, расчетливой бизнес-леди, сейчас внезапно проснулось, подобно Везувию. Сам акт, когда ее, распластанную на диване, грубо натягивал взрослый сын, пробудил внутри нее тех самых демонов, которых, как она думала, она старательно похоронила еще в колледже. Тут Эмма впервые улыбнулась, — тот случай отпечатался у нее в голове с фотографической точностью: школьная лаборатория, куда ее, под предлогом проведения опытов по химии, заманили после уроков трое перевозбужденных одноклассников. Пустой колледж, приглушенный неяркий свет, щелчок закрываемой на ключ двери... От воспоминаний о том, что тогда происходило, и о том, какое удивление испытали эти неопытные мальчишки, Эмма неожиданно чуть не расхохоталась.
«Черт знает, что такое... Просто пора признаться себе, что ты просто маньячка... Извращенка... Ладно, уже все случилось, и прошлого не воротишь... Сама виновата, надо было следить за своим сыном. Но все
Образ (Глава Четвертая. Ошибка)