почти мгновенно. Эффект опьянения был неожиданным, я стал горячим, радостным и лёгким. И вдобавок, меня охватила такая слабость, что я не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой... Я только понимал, что мне хорошо так, как никогда не было хорошо в моей коротенькой, с воробьиный клюв, жизни. И я ничуть не удивился тому, что голая Глаша каким-то образом очутилась вдруг посредине комнаты, стала притопывать и не очень громко петь:
— Эх, дует ветер-ветерок,
— Вся берёзка клонится.
— Парень девушку дерёт,
— Хочет познакомиться...
Я словно бы сквозь сон почувствовал, что меня опрокинули на спину, торопливые и опытные женские руки поворачивали и раздевали меня. Узкие длинные груди острыми треугольниками хищно тянулись к моему лицу, и от этого незнакомого мне тела исходил терпкий звериный запах...
Не в силах сопротивляться, я слышал, тем не менее, как на мне, словно на послушном инструменте, начали играть в четыре руки... Лицо мне закрыло что-то тёплое и душное, и это тяжёлое что-то я никак не мог сбросить, задыхался и отталкивал его языком и губами...
— Да ты пососи, пососи грудь-то... Cлышал я над собой шёпот. Не бойся баба сиськой в гудок не влезет...
Опьянение, от самогона и непривычного запаха кружило голову, и я не мог бы сказать, которое было сильнее. Меня била дрожь, каждое прикосновение пальцев отзывалось во мне, словно бы покалыванием, как от заметных ударов электрического тока. Лампочка погасла, но я бы не удивился, если бы в темноте, от меня проскальзывали бы искры...
Чувство всепоглощающего желания было долгим, непереносимо долгим, оно перехватывало бёдра, живот, горло, мне было по-настоящему больно: потом я догадался, что мой возбужденный стоячий член был безжалостно, у самого корня, перетянут резинкой...
С обморочным замиранием я бессильно ощущал, как внизу живота мою восставшую тугую плоть властно вторгают в иную плоть, влекущую своей вечной тайной...
— Я застонал от боли, стыда, счастья и наслаждения. Всем своим существом я физически чувствовал, как под грубыми прикосновениями с меня, словно с крыльев пойманной бабочки, осыпается юношеская пыльца...
— Да хватит тебе, хватит. Окстись, ненасытная... Уморишь парня-то. Дай-кось теперь я... И вслед за этими словами кровь отхлынула от головы, последовала почти полная потеря сознания, затем сладкая, быстро нарастающая истома и освобождение, неслыханное великое освобождение, исторгшее у меня нечаянный и бессвязный вопль восторга, словно бы весенний ручей, долго сдерживаемый ледяной плотиной, наконец-то прорвался наружу!
— Всё это и прорвалось неистовыми слезами... Я плакал, не стесняясь своих слёз, лежа на спине, под цветастым Лоскутовым одеялом. Я плакал, а слёзы мне слизывала Глаша, потому что я не владел своими руками: одну руку так крепко зажимала между своих ног Мария Васильевна, что я не мог её выдернуть, а второй рукой я невольно обнимал Глашу...
— Потом, я провалился окончательно в тёмную, беззвучную и беззвёздную ночь...
— На рассвете Глаша растолкала меня с превеликим трудом. Эй, пионер-вожатый! Сказала она. На физзарядку опоздаешь. Да и мне надо печь затапливать...
Когда я разлепил тяжёлые веки и не сразу сфокусировал взгляд на окружающем, я увидел, что она стоит передо мной совершенно голая. Марии Васильевны в комнате не было.
Во рту нехорошо... Горько. Пожаловался я.
— На вот огурец, зажуй... Посоветовала Глаша и присела на край кровати. Я уже не делал никаких попыток прикрыться.
— Ишь ты... Мужичок... Не то с одобрением, не то с осуждением, и вместе с тем с какой-то грациозной ленцой протянула Глаша, а потом почти в ухо зашептала частушку:
Необычные похождения моей киски и её друзей. Часть - 7