– Это всего лишь мороженое, – сказал я. – За углом пиво и коктейли продаются хоть кому.
– Вот пусть и берут грех на душу. А я не продам. Милиция ведь потом с меня спросит.
– Ладно, – пожал я плечами. Раз уж тетка боялась, что из кустов выбегут милиционеры и утащат ее в ад, то и Бог с ней. – Мне тогда "Ля фам", гм, вишневое... – Я глянул на подружку, и она показала мне язык, оживляя вишневые воспоминания.
– А мне "Армагеддон", – сказала она (честное слово, эскимо так и называлось и было довольно вкусным, щедро облепленное хрустящими вафельной крошкой, символизирующей, видать, куски уничтоженного мира).
Продавщица нехотя встала, сгребла деньги короткопалой рукой и выложила наши мороженки на крышку холодильника. Новенькая взяла "Армагеддон" – и обертка провисла в пальцах.
– Оно сломанное, – сказала Новенькая. – Дайте другое.
– Нормальное оно, – повысила голос продавщица, тяжело плюхаясь на стул.
– Да вот же видно, даже палочка болтается отдельно! – сказал я, пощупав упаковку.
– Это вы щас его сломали, наркоманы, – заявила она и вдруг добавила с воспаленной, гнойной ненавистью: – Нафуфырилась, как на панель! Вульгарщина, стыдоба!
Будто ведро помоев выплеснулось изо рта продавщицы. Я испугался, что Новенькая швырнет мороженое ей в лицо и кинется в драку. Но она замерла в тревожном оцепенении, словно проглотила иголку, держащие зонтик пальцы побелели от напряжения.
Я молча потянул крышку холодильника в сторону, намереваясь заменить покупку. Продавщица вскочила, обрушила мясистые руки на холодильник и со стуком захлопнула крышку.
– Идите нахуй! – крикнула она с истерическими нотками.
Мы с Новенькой опешили.
– Ты, тетка, совсем что ли? – сказал я. – Чего орешь-то?
– Хулиганы! Охрану позову!
– Пойдем отсюда, – сказала Новенькая, и мы ушли, оставив сломанный "Армагеддон". Тетка тут же спрятала его обратно в холодильник.
Во всем теле пульсировал адреналин, едкая холодная клякса жгла в груди. Мороженщица осталась позади, но уязвленная гордость бурлила, словно проснувшийся вулкан. Теперь я не мог как ни в чем не бывало продолжить смеяться, не мог трогать Новенькую как свою девушку, ведь ее при мне оскорбили, а я растерялся, не нашел, что ответить. Яркие краски чудесного дня выцвели – будто фильм, который мы смотрели, подменили пиратской версией, снятой из кинозала.
– Что мы с ней сделаем? – кровожадно спросила Новенькая.
– Да что с ней сделаешь... больная тупая сука.
– А так хотелось винное попробовать...
– Может, его в другой точке продают? Найдем сейчас... – сказал я с вялой надеждой и вспомнил, что потратил последние наличные.
– Нет, я хочу именно то!
В глазах Новенькой блестели искорки. И тут я понял, что произошедшее – не проблема, не бесславный конец, а многообещающее начало.
– Пойдем-ка... – сказал я.
***
– Объект сидит на стуле и разгадывает сканворд, – в который раз повторила Новенькая.
Обстановка не менялась уже полчаса. Однако объект был женщиной в годах и попивал водичку из бутылки, так что прятаться нам оставалось недолго.
Вскоре мороженщица встала со своего насеста, заперла холодильник, накинула на него баннер, и засеменила в сторону туалета. В те годы еще не понаставили биотуалетов на каждом углу, туалет в парке был один, но большой, и располагался неподалеку от центрального входа, куда идти отсюда было минут пять. Для дородной продавщицы – все десять.
– Начинаем захват! – скомандовала Новенькая.
Мы подбежали к холодильнику. Я скинул баннер, и Новенькая полезла в сумочку за отмычками. Пока она возилась с замком, я поглядывал по сторонам: рядом никого не было, лишь в конце аллеи наметились силуэты прохожих.
Ох как было хорошо