и девушек и косяком потянулась к шашлычной, переговариваясь и застегиваясь на ходу.
Собеседники проводили компанию глазами, селянин поднял примятый стакан:
— В этом она — огромная правда жизни, что вы с папаней ограбили государство, а счастья вам нетути. И бабы вас не любят, а любят таких как я, потому, что мы умеем утешить и приласкать как следует, а вы как были хряками неумытыми, так ими и остались. А схочу, так и на коленки бухнешься, молиться будешь, Кузьмич не рушь семью. Вот и выходит, што вся твоя жисть на мне стоит, ворохнусь, и полетит все к чертям собачьим.
Што, не так, а, сосунок?! - Азартно подмигнул соперник.
— Это что, такой новый вид шантажа? - Спросил Роман. Человеком он был еще очень молодым, неопытным, не привыкшим к таким наездам, поэтому слегка разволновался, растерялся, кровь бросилась ему в лицо, но он старался не подавать вида, но руки у него слегка дрожали.
— Бери шире. Я гляжу на проблему в комплексе, пекусь о справедливости мира, выстраиваю равновесие. Я такой механик общего равновесия.
Беспомощно впитывая бредни этого деда, парень совершенно не знал как на них реагировать, он даже временами отвлеченно поглядывал в телефон или изучал взглядом прохожих, но внутри понимал, что этот внезапный «землячок» ударил по чему — то самому больному и цветы покупать уже расхотелось.
Под крышкой стола на крючке висела тощенькая сумка плотника с нехитрыми пожитками, а вокруг стыл в осеннем туманце привычный городской пейзаж - скамейки, желтая листва, налипшая на тротуары, легкий парок над теплыми капотами автомобилей, озябшие воробьи в голых кронах деревьев, холодные лужи, светофоры, мигающие цветами, серое, низкое небо.
— Ты давайка, сосунок, метнись в банкомат, да сними — ка с папкиной карты деньжат.
— Зачем?
— Заплатишь за покой своей семейки, эта услуга для тебя теперь будет не задарма.
— И сколько вы хотите?
— А для начала сто... сто тысяч, а там поглядим.
Ромэо сбегал к отделению банка, принес деньги в пятитысячных купюрах, передал шантажисту. Тот, быковато отклячив губу, ловко пересчитал их, воровато огляделся, оттянул ворот свитера и спрятал куда — то глубоко под свою одежду, удовлетворенно похлопал ладонью по своей груди.
— Довольны?
Хорек пропустил вопрос мимо ушей:
— Смотри, Юльку ежели обидишь, из под земли достану. А теперь собрал свои лохмотья, и пошел на хуй, сосунок.
Забавно смотрелась эта пара на асфальтовой дорожке, близь новой шашлычной, напротив старой пивной: высокий, спортивного вида парень и ощетинившийся старикашка, угрожающий ему.
— Пиздуй и не оборачивайся! - Кричал торжествующий Кузьмич во след удаляющемуся сопернику. Старик испытывал небывалый подъем от водки и от того, что обвел этого несчастного недотепу вокруг пальца.
Да, не ожидал сельский голодранец, что эта вылазка в город будет такой результативной.
III.
— Знаешь, кого я сегодня встретил? - Спросил Рома Юлю за ужином.
— Кого?
— Кузьмича.
— Какого Кузьмича?
— Ну, ты что, забыла? Кавалер твоей тети Маруси.
Жена выронила тарелку.
— Что, что?!! - Испуганно подхватился муж из — за стола, едва не опрокинув его, встряхнул супругу за плечи, всмотрелся в ее побледневшее лицо:
— Скажи мне честно, ты боишься его?
— Не боюсь, но вспоминать о нем не хочу, - наконец взяла себя в руки молодая женщина и отвела глаза.
— Понимаю, прости, ну прости меня, дурака, брякнул, не подумав. Обещаю, что больше ты о нем не услышишь.
Весь вечер красавица была молчалива и уснула, не сказав ни слова.
супруг долго не мог заснуть, ворочался, корил себя.
Она лежала в мягком свете ночника на боку в бирюзовой, шелковой ночнушке, спиной к мужу, как выброшенная штормом на берег бригантина. Поднявшись на локте, со спины влюбленный супруг
ХОРЁК