Она упала на четвереньки и рычала, как кошка. Да она и была кошкой! Эта странно раздвоенная верхняя губа, эти длинные рысьи уши с кисточками — точно как у каракалов, — и сверкающие изумрудами глаза.
На ней почти не было одежды, только короткая юбка из лоскутов пёстрой ткани и кусок бледно-зелёной тряпки, обмотанный вокруг груди. Руки и ноги её покрывала густая шерсть, и можно было поклясться, что в асфальт, как в мягкую глину, вонзаются острые кинжалы когтей.
Но хотя она и была кошкой, всё-таки она была женщиной — женщиной в беде.
Он сам не верил, что делает это. Разодранная кожа на руках вспомнила, что такое боль, окровавленные ступни возопили: "Беги!", но он вышел в центр площадки, встав между женщиной и гигантами, с абсолютно идиотской мыслью: "Вот так я и умру. А утром, когда меня найдут, когда сообщат Агате... Вот тогда она заплачет."
Мысль хоть и была идиотской, но воодушевляла на подвиги. Он сжал кулаки, готовясь пустить их в ход, готовясь дать отпор четырёхруким, сколь бы сильны они ни были, — и полетел в кусты.
Его отшвырнули, как путающегося под ногами ребёнка, как докучающую зверушку, как куклу, набитую тряпьём.
Он поднялся, выцарапывая себя из шиповника, шатаясь и теряя сознание. Рука автоматически прижалась к лицу и отлипла с мерзким чавканьем, покрытая фиолетовой кровью. Правый глаз словно угасал, изображение справа тускнело, пока не превратилось в размытые пятна. Каждый шаг приходилось удерживать себя вертикально и удерживать тонкую нить сознания. Гиганты уходили в лазурный свет, унося с собой женщину-кошку.
— Ах вы твари! — попытался он привлечь их внимание, но четырёхрукие громадины даже не обернулись, — Сучьи дети!..
Он брёл в том же направлении, что и они, лазурный свет становился всё ярче и всё голубее, резал единственный зрячий глаз, обжигал кожу словно раскалённое железо. Свет завихрялся, свет кружился адским смерчем, потоками, обволакивая больное тело, иссушая наполненный кровью рот, и пронзая напряжённые мышцы электрическими разрядами.
Вспомнились рассказы переживших клиническую смерть. Их всегда встречал свет, они шли к нему, не боясь и обретая покой. Может быть и он уже помер и бредёт прямо в Рай? Всё ближе и ближе с каждым шагом. Но тогда почему так больно, и не наступает блаженство?
Свет неожиданно кончился, а в стопы ударил твёрдый холодный камень. Несколько секунд перед взором на фоне сплошной черноты плясали "зайцы", но постепенно глаз привык к слабому отсвету голубого сияния, что кипело и бурлило за спиной. А когда глаз привык, оказалось, что вокруг больше нет парка. Вокруг — сводчатый зал, заставленный непонятными механизмами и аппаратами, и ещё менее понятными кубами, цилиндрами и конусами. А посреди всей этой непонятности, похожие друг на друга, как братья-близнецы, расположились четырёхрукие гиганты в серебристо-серых комбинезонах.
Сколько их здесь было? Десять? Двадцать?
Мысли окончательно спутались, разум отказывался принимать увиденное, справедливо полагая, что просто галлюцинирует после выкуренной полпачки.
Гигант, что нёс женщину-кошку обернулся. Обернулся и его напарник.
Хлопок, словно лопнуло калёное стекло, ударил в спину, швырнул на пол. Гиганты захохотали.
С трудом повернув голову, и посмотрев на то место, где только что было голубое сияние, он не увидел ничего. Кроме плоского широкого постамента, сложенного из такого же чёрного камня, как и весь этот чёрный храм, внутри которого он оказался.
Надо было подняться, надо было что-то сказать или сделать, но сил совсем не осталось. Тело и разум требовали, чтобы он закрыл единственный зрячий глаз и погрузился в уютное беспамятство. Он так и сделал.
Пирсинг