же почти как в сказке про 12 месяцев, где любовь была такая, что растапливала снега. Девица вспоминала своего ненаглядного Алешеньку и думала, что свяжет ему самый красивый на свете шарф: синий — синий с белым орнаментом, чтоб он был похож на цветы, которые подарил ей возлюбленный.
А с рассветом, едва Солнце показало одну свою огненную щеку над горизонтом, Машенька побежала к реке - она любила купаться в тумане белом, как молоко, когда вода прозрачна и тепла.
Она входила в реку нагая, подчерпывая воду пальчиками, потом плыла, отталкиваясь ногами как лягушка, и длинные волосы, словно водоросли обтекали это тело юной богини. Она чувствовала себя русалкой, гребла руками под себя, тянула головку над волной и счастливо заливалась звонким колокольчиком.
Туман стелился низко — низко, чем выше вставало Солнце, тем прозрачнее становилась его пелена, мелкая волна упруго билась о камни, качались белые лилии, еще миг, и вот уж высветился другой берег, еще миг, и вся река озарилась утренним светом, добытая солнечными лучами из глубокой и сложной тьмы долины.
На берегу ранняя купальщица хорошенько вытерлась пляжным полотенцем, взъерошила, просушивая, свою гриву, а потом еще долго сидела на накидке, подтянув колени под себя, с полотенцем, наброшенном на плечи, любовалась рекой, слушала плеск волны, робкий шепот камыша и дышала, не могла надышаться, радостной свежестью утра.
III.
— Чего топочешь, как слониха? Всю рыбу мне распугаешь, - шикнул кто - то из камышей, когда Маша возвращалась в деревню по берегу.
Девчонка замедлила шаг, глянула вниз, там, у самой кромки воды, сидел на раскладном, военном стульчаке Лукьян, бородатый деревенский мужик и удил рыбу.
Вообще — то у него было какое — то другое имя, но все его почему — то звали Лукьяном.
Он глядел на Машу, смачивая одну руку в ведре с водой, стоящем рядом с ним, и постепенно его сердитая гримаса сменялась похабной, щербатой ухмылкой.
Маша пошла дальше.
— А ну - ко, погодь! - Окликнул ее мужик, неуклюже ковыряя руками, он взобрался на насыпь, встал на дороге, буравя купальщицу мерцающим, исподлобным взглядом.
— Ты — Машка, Михайловны внучка? - Косился он.
— Ну, да, - ответила девушка, - только какая же я слониха? Все говорят, что я стройная.
— Да где там стройная, когда вон складки висят на брюхе, я отсюда вижу.
— Что вы такое говорите? Да я когда в городе в университет поступала, меня даже в журнал хотели сфотографировать.
— Хотели, да не сфотографировали.
— Да я сама не захотела, зачем мне это.
— В город, значит, намылилась? - Подбоченился рыбак, - а кто ж в селе останется, если все разбегутся? Не стыдно тебе бросать деревню, что тебя взрастила, бабку свою, больную на голову?
Девушка не знала, что ответить, а этот радетель родной земли продолжал распаляться:
— Такая вы молодежь - ни стыда у вас, ни совести. И поддержки нам, старикам, нет - бросаете на произвол судьбы, а нам живи, как хочешь. А то бы пошла дояркой на ферму, да и доила бы коров, вот это и было бы уважение родной землице.
— Да у нас и фермы - то нет, самая близкая - в Осиновке.
— Не перечь, Машка, а слухай, что я говорю, благодарности от вас, желторотых, не дождешься.
— Да какая вам благодарность нужна? Скажите, я отблагодарю.
— Айда в кусты, я тебе про ферму расскажу, в деревне живешь, молоко пьешь, а про ферму ничего, вижу, не знаешь. Заодно и поглянем, толстая ты или тонкая, а то языком трепать все мастера.
Маше стало совестно, что она ничего не знает о ферме, и она спустилась в заросли
Приятные знакомства. Часть 1. Ненастный молчун.