же имеет право на своё мнение, верно? Никаких законов против этого нет. Чёрт, я даже никогда не нарушал этот дурацкий запретительный судебный приказ.
— Есть люди, которые могут сказать, что наложение проклятия на кого-то представляет собой угрозу.
— О, я уверен в этом. Честно говоря, общение может быть большой частью проклятия, подобного этому. Чтобы оно сработало должным образом, цель должна знать, что её проклинают. Особенно, если она знает, что поступила неправильно, и чувствует хотя бы каплю вины из-за этого. Это чувство, где-то глубоко в его кишках... оно может направить проклятие по всему его телу. Хех. Эта часть, кажется, сработала довольно хорошо.
Его жестокая гримаса исчезла, став более задумчивой. Я решил использовать это.
— Что именно ты сделал? Выполнил какой-то ритуал?
— Ха! В любой другой день я бы послал тебя на хер и ничего бы не сказал без адвоката. Но, честно говоря, какой в этом смысл? Я явно не в своем уме, и ничего из того, что я сделал, не могло бы вызвать у этого человека проблемы со здоровьем. Никакой суд не признает это. Так что, чёрт возьми, я скажу тебе. Почему бы и нет? Я создал Проклятую банку. Сосуд, содержащий материальные компоненты моей ярости и моей ненависти. Я нашёл в мусоре старую банку из-под сальсы [12]. Она была пластиковой, помятой и, к тому же, протекающая. Идеально. Я ранил себя ножом в живот и наполнил её своей кровью. Затем своей рвотой, своим собственным дерьмом и мочой. Я осквернил изображение Клода, БЛЯДЬ, Лелупа.
Он плюнул на землю. Он снова начал выглядеть как тлеющие останки человека, которого я нашёл. Тени этого всё ещё были на его лице.
— Я проткнул его фотографию ножом. Я царапал её. Я бил её кулаками, молотком, лбом. Я мял её и прыгал на ней. Рвал её в клочья, превращал в мусор... Потому что он и есть мусор! Я положил её в банку. Я полил её из перцового баллончика. Я кричал и орал на эту банку три дня. Я бросал туда острые ржавые гвозди, песчаные шпоры [13] и обломки старых бритвенных лезвий. Я плакал и лил на неё слезы. Всякий раз, когда она попадалась мне на глаза, я ругался и бил себя. Некоторые синяки до сих пор не зажили. Я читал ей длинную, извилистую литанию [14] всех несчастий, неудач, унижений и боли, которые я желал ему. Я вкладывал в неё каждую частичку своей души, а затем, когда становился совершенно измотанным, я засыпал и начинал всё заново на следующий день.
Моя кожа покрылась мурашками. Я почувствовал холодный, глубокий страх, поднимающийся из самой глубины. Что-то в моей душе начало кричать мне, чтобы я убирался прочь от этого существа, которое когда-то было человеком.
Он продолжал говорить.
— Я похудел. Я не ел. Я не мог спать. Меня мучили кошмары и видения. Когда у меня ничего, совсем ничего не осталось, я перевязал всё грубой, грязной старой бечёвкой и запечатал банку тёмным воском, смешанным с пеплом и жиром. Это заняло у меня месяц.
— И где эта банка?
— У меня её больше нет. Она выполнил свою задачу.
— Но где...
— Она уничтожена. Проклятие снято. Груз доставлен. Все, что можно найти, это загаженные отходы. ЕСЛИ вы что-нибудь сможете найти. — Он снова посмотрел на меня, его лицо было как у трупа. — Сам я никогда не скажу.
Обычно, когда я допрашиваю кого-то, ему есть что терять. Если нет ничего другого, у человека всё ещё есть его осознание себя или его идеалы. Я могу использовать это, чтобы заставить
Фистинг по принуждению колбасой бутылкой руками, меня и моей жены