на тумбе лежала стопка книг. Вроде бы обычное жилье взрослого человека.
— Садись, — сказал он, кивая на диван.
Я осторожно села, чувствуя себя так, будто нахожусь где-то не там, где должна быть, но при этом зная, что именно сюда я и хотела попасть.
Он сел напротив, изучающе глядя на меня.
— Ты нервничаешь, — сказал он, не спрашивая, а утверждая.
— Немного, — призналась я, теребя край рукава.
Он какое-то время молчал, будто оценивая, что сказать дальше.
— Ты ведь могла не прийти.
Я кивнула.
— Но пришла.
Он смотрел на меня с легкой улыбкой, в которой не было ни насмешки, ни снисходительности.
— Почему?
Я прикусила губу, вдруг понимая, что мне сложно ответить.
Я ведь знала, почему. Но как сказать об этом вслух?
Я глубоко вдохнула и, не отводя глаз, сказала:
— Потому что я хочу понять.
— Понять? — Он слегка наклонил голову.
— Себя, — добавила я.
Он медленно кивнул, принимая мой ответ.
— Это хорошее начало, — сказал он.
И я поняла, что он не спешит. Не торопит меня.
Я вдруг почувствовала, что это было не так страшно, как я себе представляла.
Но это был только первый шаг.
Глава 4: Разговор
— Хочешь что-нибудь поесть или попить? — спросил он, словно желая заполнить возникшую неловкую паузу.
Я покачала головой, стараясь держаться уверенно, но голос все же дрогнул:
— Нет, спасибо, я не голодна.
Он кивнул, какое-то время внимательно изучая меня взглядом. Этот взгляд был странным — не теплым, не заинтересованным, а скорее холодным, оценивающим. Так, наверное, врач смотрит на пациента, когда пытается поставить диагноз.
— Ну, расскажи, что тебя беспокоит? — спросил он сдержанно улыбаясь, но в глазах не было ни капли легкомысленности.
Я слегка напряглась.
— Ты что, психолог?
Он чуть приподнял бровь, но не выглядел удивленным моим вопросом.
— Что-то в этом роде, — ответил он неопределенно.
Я не знала, что это значит. Но, возможно, мне было все равно.
Что-то внутри меня надломилось, и я вдруг заговорила.
Не просто заговорила — из меня хлынул целый поток слов, мыслей, страхов.
Я рассказала ему все.
О том, как с детства меня мучило это странное чувство, которое я не могла объяснить никому. О том, как пыталась притворяться «нормальной», но внутри всегда оставалась пустота, которую ничто не могло заполнить. О том, как мечтала, чтобы кто-то понял меня, помог, объяснил, что со мной не так.
Слова лились из меня, и чем больше я говорила, тем сильнее меня трясло. Где-то на середине рассказа я почувствовала, что у меня по щекам текут слезы. Я не могла остановиться. Это было, как прорвавшийся нарыв, как глухой крик, который копился слишком долго.
Александр молчал, слушая. Он не перебивал, не делал замечаний, лишь иногда задавал наводящие вопросы — короткие, четкие, помогающие направить поток моих слов в нужное русло.
И странно — когда я все выговорила, мне стало легче.
Будто этот нарыв действительно прорвался, и вместе с болью ушло что-то еще.
Я вытерла слезы рукавом, чувствуя себя немного опустошенной, но в то же время... свободной.
Александр молча сел ближе, медленно, без резких движений, будто проверяя, не отпряну ли я.
Я не отпрянула.
Он протянул руку, осторожно приобнял меня за плечи, слегка притянул к себе.
— Все хорошо, — сказал он тихо.
И я почему-то поверила.
Я глубоко вдохнула, чувствуя, как постепенно успокаиваюсь. Слезы высохли, но внутри оставалась странная пустота — словно я выплеснула наружу что-то слишком личное, а теперь не знала, чем заполнить образовавшуюся брешь.
Я опустила взгляд на свои руки, сцепленные в замок на коленях, и глухо спросила:
— Я дура, да?
Александр чуть качнул головой, продолжая спокойно держать меня за плечи.
— Нет, ты не дура.
— Но ведь это ненормально, да? — я прикусила губу.
Лилия