как с пацанами, которые только ржут и строят из себя крутых. С вами я могу не притворяться.
Эти слова ударили Виктора Михайловича в самое сердце. Он потянул Сашу к себе, обнимая его за плечи, и тот прижался к нему, уткнувшись в грудь. Они сидели так, слушая дождь, пока Саша не поднял голову и не поцеловал его — сначала мягко, потом глубже, с нарастающим голодом.
— Пойдём? — шепнул Саша, кивая на диван. Виктор Михайлович кивнул, и они встали, не разрывая рук.
На диване всё началось быстро: Саша стянул футболку, показав худой торс, а Виктор Михайлович сбросил свитер, обнажая морщинистую кожу и седые волосы на груди. Они целовались, срывая друг с друга джинсы, пока Саша не оказался сверху, прижимая учителя к подушкам. Его твёрдый член тёрся о бедро старика через трусы.
— Хочу тебя, — выдохнул Саша, глядя в глаза Виктору Михайловичу. — Только… давай я тебя… внутрь. Можно?
Учитель замер, не ожидая такого поворота. Он кивнул, хоть и с сомнением:
— Попробуем… только я не знаю, как это, Саша.
Саша улыбнулся, чуть нервно, и стянул трусы с Виктора Михайловича. Тот лёг на живот, подложив под себя подушку, напрягаясь всем телом — худые ноги дрожали, кожа на ягодицах обвисла, седые волосы виднелись внизу спины. Саша погладил его по спине, наклонился и поцеловал в шею.
— Ты классный, — шепнул он, плюнув на пальцы и смазав свой член — молодой, твёрдый, с гладкой кожей. Он раздвинул ягодицы учителя и приставил головку к его анальному отверстию, надавливая.
Виктор Михайлович стиснул зубы — боль обожгла его, резкая, непривычная. Он дёрнулся, пытаясь отползти, и прохрипел:
— Саша, стой… больно, чёрт, я не могу!
Но Саша не остановился. Он крепко схватил учителя за бёдра, не давая ему вырваться, и упрямо сказал:
— Потерпи, пожалуйста. Я аккуратно, я хочу, чтобы тебе тоже было хорошо. Дыши глубже, расслабься.
— Да какое расслабься, больно же! — Виктор Михайлович стонал, вцепившись в диван, его тело сопротивлялось, но Саша был настырным. Он вошёл глубже, медленно, но уверенно, игнорируя протесты. Учитель зашипел, чувствуя, как его растягивают, как внутри всё жжёт и сжимается.
— Саша, хватит, вылезь, я серьёзно! — почти крикнул он, но голос сорвался от напряжения. Саша наклонился к нему, прижимаясь грудью к его спине, и шепнул в ухо:
— Ещё чуть-чуть, я уже почти… ты привыкнешь, я знаю. Я тебя хочу, Виктор Михайлович, потерпи ради меня.
Его движения стали чуть мягче, но всё равно настойчивыми, и учитель, скрипя зубами, перестал вырываться, просто поддавшись. Боль была острой, унизительной почти, но Сашина настойчивость и тепло его тела что-то меняли. Через несколько минут ритм стал ровнее, и Виктор Михайлович вдруг заметил, что жжение начинает отступать. На смену приходило странное ощущение — не совсем удовольствие, но что-то глубокое, заполняющее.
— Вот так… видишь, уже лучше? — выдохнул Саша, чувствуя, как учитель расслабился. Он ускорил темп, его руки сжимали морщинистые бёдра, а пот капал на спину старика.
Виктор Михайлович молчал, тяжело дыша. Боль ушла, сменившись теплом и каким-то новым чувством — будто он отдаётся полностью, доверяется. Он пробормотал:
— Ладно… давай, раз начал.
Саша перевернул его на спину, раздвинул ноги и вошёл снова, теперь глядя в глаза. Их взгляды сцепились — в них была смесь страсти, борьбы и чего-то большего. Саша наклонился, целуя его в губы, пока его бёдра двигались быстрее.
— Ты мой… мой, — шептал он, и Виктор Михайлович, к своему удивлению, почувствовал, как его тело откликается. Боль окончательно растворилась, уступив место волнам тепла. Он кончил, неожиданно для себя, сперма вытекла слабой струёй на
Не стреляй. Часть 2. (7 из 21). Наташа