— Хорошо? — фыркнула я, теребя край свитера. — Пол ледяной, вода вонючая, спать неудобно… Мне, старухе почти семидесяти, и то тяжело.
— Зато тихо, — ответил он, улыбаясь. — И ты рядом. В городе так не будет.
Я замялась, чувствуя, как щёки горят.
— В городе работа, дела, — пробормотала я, глядя в пол. — А тут… что дальше, Артём?
Он придвинулся ближе, положив руку мне на колено.
— А дальше как захотим. Я с тобой останусь, если не прогонишь.
— Дурак ты, — сказала я тихо, отводя взгляд, но сердце заколотилось так, что я, старая, чуть не задохнулась.
Дождь лил как из ведра, и мы решили укрыться в сарае — там было суше, чем в доме, хоть и пахло сеном, старым деревом и ржавыми инструментами. Сарай был тесным, с дощатыми стенами, заваленный кучей прошлогодней травы, старым топором и мотком верёвки в углу. Я вошла первой, стряхивая капли с седых волос, и он закрыл скрипучую дверь за нами, задвинув ржавый засов.
— Ну и погодка, — сказал он, снимая мокрую куртку и бросая её на сено. — Как в кино про конец света.
— Да уж, — ответила я, оглядываясь. — Только тут не спрячешься. Всё мокрое, холодно…
— А мне тепло с тобой, — ответил он, подходя ближе и кладя руки мне на талию. — Хочешь проверить?
Я покраснела, но не отступила, чувствуя, как его пальцы греют меня через свитер.
— Ты… неугомонный, — пробормотала я, стесняясь своего голоса. — Мне почти семьдесят, а ты…
— А ты живая, — перебил он, целуя мне шею. — И я тебя хочу.
Я не знаю, откуда взялась эта смелость, но я прижала его к стене сарая, дрожа от стеснения. Его спина упёрлась в доски, и я задрала его футболку, обнажая худую грудь с тёмными волосками, плоский живот, чуть влажный от дождя. Мои руки — старые, с узловатыми венами — скользнули по его коже, тёплой и гладкой, и я гладила его, чувствуя, как он напрягается под моими пальцами. Мой живот — мягкий, с морщинами и складками — прижался к нему, и я краснела, понимая, какой контраст между нами.
— Нина… ты что… — начал он, удивлённо, но я перебила, шепча:
— Молчи. Хочу тебя… так.
Я расстегнула его джинсы, обхватив его член — горячий, твёрдый, с выступающими венами, уже влажный от желания. Я сжала его, двигая рукой медленно, чувствуя, как он пульсирует в моей ладони. Моя грудь — тяжёлая, чуть обвисшая, с тёмными ореолами — тёрлась о него через свитер, соски напряглись, и я стеснялась, слыша его хриплые стоны. Я повернулась к нему спиной, прижимаясь ягодицами — широкими, мягкими, с дряблой кожей — к его паху, и он обхватил меня сзади, скользя руками под свитер, к животу, к груди.
— Нина… ты… — выдохнул он, а я ответила, краснея:
— Не болтай… трогай меня…
Его пальцы нашли мою вагину — горячую, влажную, с редкими седыми волосками, — и он провёл по ней, раздвигая складки, пока я не задрожала. Моя кожа — старая, почти семидесятилетняя — отвечала на его молодость, и я чувствовала, как всё внутри сжимается. Мы стояли так минут десять, он гладил меня, целовал шею, а я тёрлась о него ягодицами, чувствуя, как его член упирается в меня, горячий и твёрдый. Потом он случайно коснулся пальцем моего "другого колечка" — тугого, сморщенного, — и я вздрогнула, ощутив лёгкий укол там, где никто никогда не трогал. Я замерла, он тоже, но мы ничего не
Лекарство от одиночества ч2. Поездка на дачу