упёрлась руками в стену, чувствуя, как он стоит сзади, и его член — твёрдый, горячий, с выступающими венами — упёрся в мои ягодицы.
— Артём… тут тесно… — шептала я, стесняясь своего голоса, но он ответил, прижимаясь ближе:
— Ничего… я аккуратно.
Он вошёл в меня сзади, медленно, растягивая мою вагину до предела, и я застонала низко, "а-а-х…", чувствуя, как его головка упирается в глубину. Мои ягодицы — мягкие, почти семидесятилетние — тёрлись о его бёдра, живот дрожал под струями воды, складки кожи колыхались в такт его толчкам, а грудь подпрыгивала, соски твёрдые от холода кафеля. Он двигался ритмично, держа меня за бёдра, и я шептала, "нежнее…", краснея от своих слов.
Мы продолжали так минут десять, вода стекала по моему старому телу — по морщинам, по седым волосам, прилипшим к спине, — а он гладил меня, целуя шею. Его рука скользнула ниже, между моих ягодиц, и палец снова коснулся "другого колечка" — тугого, сморщенного, не тронутого никем за мои почти семьдесят лет. Я вздрогнула, выдохнув, "м-м…", от лёгкого давления, и он задержал палец там, чуть нажимая, но не проникая. Жар прошёл по телу, и я сжалась, чувствуя, как там всё напряглось, но мы ничего не сказали — я покраснела до ушей, он только сильнее прижал меня к себе.
— Хочу тебя… по-разному, — выдохнул он, и я поняла, что он имеет в виду, но смущение сковало язык.
— Артём… это… — начала я, задыхаясь, но он перебил:
— Не сейчас. Просто… подумай.
Он убрал палец, вернувшись к моей вагине, и вошёл снова, глубже, сильнее. Я застонала, "о-ох… сильнее…", чувствуя, как моя вагина сжимает его, мокрая и горячая. Мой живот дрожал, ягодицы тёрлись о него, и он провёл рукой по ним, сжимая складки. Я выгнулась, шепча, "кончай, мой дорогой… хочу твоё семя в себе почувствовать…", и оргазм накатил тяжёлый, заставив меня задрожать с тихим, "а-а…". Он ускорил ритм и кончил в меня — горячая, густая сперма хлынула внутрь, заполняя мою вагину, стекая по её стенкам, смешиваясь с водой и моей влагой. Я ощутила его тепло внутри и выдохнула, "м-м-м…", почти семидесятилетняя, в его молодых руках.
— Нина… — выдохнул он, прижимаясь ко мне, и я ответила, задыхаясь:
— Тише… хватит уже…
Мы вышли из душа, завернувшись в старые полотенца — моё с дыркой на краю, его с выцветшим узором. Я сушила волосы, чувствуя его сперму внутри, и стеснялась этого ощущения, но в то же время оно грело меня — старую, почти семидесятилетнюю. Ночью он остался у меня, и мы лежали на диване, слушая шум города за окном.
— Будешь теперь каждый день заходить? — спросила я, глядя в потолок.
— Если пустишь, — ответил он, гладя мне руку. — Не прогоняй только.
— Пусть шумят, — сказал он, подвигаясь ближе. — Я всё равно останусь.
Я молчала, чувствуя, как его тепло становится частью моей жизни — старой, почти семидесятилетней, но живой. А тот момент в душе, его палец у моего "другого колечка", не выходил из головы. Я знала, что он хочет большего, и я, смущаясь до дрожи, думала об этом — о том, как его молодость может открыть мне, почти семидесятилетней, то, чего я никогда не знала. Это пугало, но манило, и я понимала, что когда-нибудь скажу "да".
Прошло несколько дней после той ночи в душе, но его палец у моего "другого колечка" не выходил из головы. Я ловила себя на том, что думаю об этом
Мишель