свою влагу на простыне, и думала, что коньяк с дачей сделали меня другой — старой, но развратной, живой с ним.
Солнце пробилось через щели в окнах, и я проснулась от тупой боли в голове — коньяк бил по вискам, как молотком. Кровать скрипела подо мной, одеяло было влажным, липким от ночи — моей влаги, его спермы, всего, что мы натворили. Я лежала, пьяный туман ещё гудел в теле, и вдруг вспомнила — сквирт, его язык, мой рот на нём. Щёки запылали, и я застонала, пряча лицо в ладони.
Артём спал рядом, голый, с растрёпанными волосами, дыхание тяжёлое, как у уставшего мальчишки. Я села, чувствуя, как ноет спина, и оглядела комнату — пустая бутылка коньяка валялась у стола, тряпка, которой я вытирала его сперму, лежала на полу, а покрывало на кровати было в пятнах. Мы заснули грязные — липкие, потные, с запахом секса и коньяка.
— Артём… — пробормотала я, толкая его в плечо. — Вставай… утро уже.
Он открыл глаза, поморщился и потёр лоб.
— Нина… голова трещит, — прохрипел он, садясь. — И… воняем мы…
— Воняем, — буркнула я, краснея. — Помыться бы… вчера не до того было.
Он кивнул, потянулся и встал, шатаясь от похмелья.
— Давай… печку растоплю, воду согреем, — сказал он, глядя на меня. — Помогу тебе…
— И я… тебе, — ответила я, вставая следом, и почувствовала, как всё тело липкое — между ног, на ягодицах, на подбородке его сперма засохла.
Он растопил печку, бросив дрова в чёрное от сажи нутро, и я набрала воды из колодца — мутной, холодной, налила в старый эмалированный таз с отколотым краем. Мы поставили его на печь, и скоро пар пошёл вверх, согревая комнату. Я сняла задранный свитер, оставшись голой, и он тоже сбросил трусы — мы стояли, пьяно шатаясь, глядя друг на друга.
— Ну… кто первый? — спросила я, краснея.
— Давай я тебя, — сказал он, беря тряпку и мочалку из комода. — Стой… помою.
Я стояла, дрожа от холода, пока он мочил тряпку в тёплой воде и начал тереть мне спину — медленно, осторожно, смывая пот и грязь. Его руки скользили по плечам, по груди — тяжёлой, с тёмными ореолами, — и я вздрогнула, чувствуя, как соски напрягаются. Он опустился ниже, к животу, к ягодицам, и я покраснела, когда он провёл между ног, смывая засохшую влагу и его сперму.
— Артём… — пробормотала я, видя, как его член встаёт, твёрдый и горячий. — Ты… опять?
— Опять, — усмехнулся он, бросив тряпку в таз. — Ты… голая… не могу…
— Ну… помогу, — буркнула я, пьяно хихикнув, и повернулась, становясь рачком, упираясь руками в край стола.
Моя вагина была ещё влажной от ночи, ягодицы раздвинулись, и он вошёл в меня сзади — медленно, растягивая меня. Я застонала, "о-ох…", чувствуя похмельную слабость, но его тепло грело. Он двигался недолго — минут пять, усталый от коньяка, держа меня за бёдра, и я шептала, "нежнее…", пока он не кончил в меня — горячая, густая сперма хлынула внутрь, заполняя мою вагину, и я выдохнула, "м-м…". Он вышел, и я выпрямилась, чувствуя, как она стекает по ногам.
— Теперь… ты меня, — сказал он, подавая мне мочалку, и я кивнула, краснея.
Я взяла тёплую воду, вымыла его — грудь, худую, с тёмными волосками, живот, член, ещё липкий от меня и его спермы. Он стоял, пошатываясь, и я стеснялась, но мыла тщательно, смывая ночь с его кожи. Закончив, мы вылили грязную воду за порог и сели за стол,
Запретные Терни любви