копытами по земле. "Берётся", — ответил он, расстегнул штаны. Ствол его вывалился — толстый, узловатый, с багровой головкой, твёрдый, с каплей влаги. Плюнул на ладонь, смазал себя, вошёл в кабана с хрипом: "Ну, вот так". Зверь взревел, хрюканье перешло в визг, рванулся сильнее, но дед вцепился, бёдра его шлёпали по щетине, зад хлюпал, горячий, влажный. Он двигался неспешно, сопя, кабан бил хвостом, визжал, пока дед не кончил с низким рыком — семя, мутное, густое, вытекло наружу, стекло по грязным ляжкам, капнуло в солому.
Он вылез, вытер пот со лба, глянул на меня: "Давай, парень, держи крепче". Я сглотнул, внутри зажгло — кабан не баран, живой, злой. "Не вырвется?" — спросил я, шагая ближе. "Докажи, что мужик", — хмыкнул дед. Я расстегнул штаны, член мой — длинный, твёрдый, блестящий — торчал, готовый. Плюнул на руку, смазал, ухватил кабана за уши — он взвизгнул, рванулся, копыта скребли солому, но я прижал его к стенке. Зад сжал меня, как мокрая тряпка, жарче, глубже, я вошёл, кабан заревел, рванулся снова, но я двинулся, чувствуя, как он бьётся подо мной, тяжело, почти душно. Кончил я быстро, семя хлынуло, тёплое, густое, смешалось с дедовым, вытекло, белое, липкое, пропитало щетину, упало в грязь.
Мы вышли, потные, липкие, запах хлева тянулся за нами. "Силён, гад", — сказал я, вытирая руки о штаны. Дед закурил, глянул на избу: "Справился, парень". Занавеска шевельнулась, но бабушка не вышла.
Через пару дней, когда ветер гнал листья по двору, дед снова позвал меня в хлев — я чинил лопату, он стоял у двери, руки в карманах. "Чего ещё?" — спросил я, откладывая железо. "Тёлку покажу", — шепнул он, и мы вошли. В углу стояла молодая тёлочка — худенькая, с гладкой шерстью, глаза большие, тёмные, хвост длинный, тонкий, мотался из стороны в сторону. "Эта полегче", — сказал дед, ухватил её за рога, мягко прижал к стенке, зад её открылся — узкий, розовый, с лёгким пушком, пахло молоком и тёплой кожей, мягче, чем у кабана.
"Не дёргается?" — спросил я, глядя, как она стоит. "Щас узнаем", — хмыкнул дед, расстегнул штаны, смазал свой ствол маслом — тряпица всегда была с ним. Вошёл в тёлочку медленно, с хрипом: "Ну, вот так". Она мыкнула — жалобно, тонко, рванулась вперёд, рога стукнули о стену, хвост хлестнул его по руке, но он держал крепко. Зад её сжимал его, тугой, мягкий, она мычала громче, дёргаясь, пока он двигался неспешно, сопя. "Тихо, дура", — буркнул он, шлёпнул её по боку, кончил с низким рыком — семя вытекло, мутное, густое, стекло по её ляжкам, капнуло на солому.
"Давай, парень", — кивнул он, вытирая пот. "Брыкается", — сказал я, глядя, как тёлочка мотает головой. "Докажи, что можешь", — ответил он. Я смазал член маслом, шагнул ближе — она мыкнула снова, рванулась, рога задели мне плечо, но я ухватил её крепче, прижал. Зад был узким, тёплым, сжал меня мягко, как рука, но жарче, живее. Вошёл я плавно, она замычала громче, хвост бил по моим ногам, дёрнулась, но я двинулся, чувствуя, как она сжимает меня, нежно, но крепко. Кончил я тихо, семя вылилось, тёплое, белое, смешалось с дедовым, стекло по её шерсти, упало в пыль.
Скрипнула дверь — мы обернулись. Бабушка стояла в проёме, платок сбился на плечо, глаза её округлились, лицо вспыхнуло, как от угля. "Вы чего… с тёлкой теперь?" — выдохнула она, голос дрогнул, руки сжали косяк. Дед кашлянул: "Деревенское дело, старуха". Я замер, пот стекал по спине, она
Заслужил наказание