Шло время, и я поняла, что больше не могу тянуть с работой. Мне было 65, спина ныла после каждой смены, руки дрожали, когда я месила тесто, и в цеху всё чаще шептались: "Валентине Ивановне пора на отдых." Я сопротивлялась сколько могла — работа была моей жизнью, моим якорем после смерти мужа, но в конце концов сдалась. Подала заявление, и в цеху устроили прощание. Коллектив собрался в обеденном зале, стол ломился от пирогов и бутылок — девчонки притащили домашнее вино, мужики достали водку. "За тебя, Валентина Ивановна!" — кричали они, поднимая стаканы, и я пила с ними, смеялась, вспоминала старые байки про сгоревшие булки и ссоры с поставщиками. Вино лилось рекой, кто-то включил музыку, и я, сама того не заметив, выпила больше, чем следовало. Голова закружилась, щёки горели, и я вдруг почувствовала себя молодой — той Валентиной, что танцевала на вечерах сорок лет назад.
Домой я пришла поздно, "на веселе", как говорил мой Алексей, когда я перебирала с наливкой. Ключ дрожал в руке, дверь скрипнула, и я ввалилась в прихожую, хихикая над собой. Лёша был дома — сидел на диване в зале, с наушниками, и поднял голову, когда услышал мои шаги. "Бабуль, ты чего такая?" — спросил он, снимая наушники, и в его голосе было удивление, смешанное с улыбкой. Я махнула рукой, чуть не потеряв равновесие: "Ой, Лёша, провожали меня с работы, на пенсию теперь... выпила малость, не сердись." Он встал, подошёл ко мне, поддержал за локоть: "Давай помогу, а то упадёшь."
Он довёл меня до спальни, и я плюхнулась на кровать, всё ещё посмеиваясь. Платье задралось, волосы растрепались, но мне было всё равно — вино гудело в голове, смывая привычную строгость. "Садись, Лёша, " — сказала я, похлопав по кровати рядом. — "Посиди со мной, расскажи что-нибудь." Он сел, чуть неловко, но послушался. Я посмотрела на него — его тёмные глаза, такие же, как у мужа, его крепкие плечи, его руки, лежащие на коленях. Вино шептало мне, что он мой, что он здесь, молодой и живой, и я вдруг сказала: "Ты знаешь, Лёша, ты совсем как он... как мой Алексей. Только лучше, потому что ты мой."
Он замер, щёки его порозовели, но он не отвёл взгляд. "Бабуль, ты пьяная, " — сказал он тихо, но в его голосе было что-то ещё — тепло, неуверенность. Я засмеялась, качнулась к нему ближе: "Может, и пьяная, а может, просто честная стала. Ты мне помогаешь, сидишь со мной, а я... я ведь скучала по такому." Моя рука сама легла ему на плечо, пальцы сжали его рубашку, и я почувствовала, как он напрягся. "Ты не сердишься на меня за ту ночь, Лёша?" — спросила я, и мой голос дрогнул, вино развязало язык.
Он сглотнул, посмотрел мне в глаза: "Нет, бабуль. Мне... мне было хорошо. Я же говорил." Его слова ударили меня, как ток, и я, не думая, потянулась к нему — обняла его, прижалась щекой к его груди. Он пах одеколоном и чем-то родным, и я шепнула: "Мой Лёша..." Он не отстранился, его руки медленно легли мне на спину, и я почувствовала, как его дыхание ускорилось. "Ты не должен меня бояться, " — сказала я, поднимая голову, и мои губы оказались слишком близко к его. Он замер, но не отпрянул, а я, поддавшись вину и тому, что жило во мне месяцами, коснулась его губ — мягко, неуверенно, но с теплом, которого не чувствовала годы.
Безотказная секретарша