— Трись, сучка, трись, пока не кончишь, мразь, — приказываю я, и смотрю, как она подчиняется.
Она прижимается ближе, раздвигает бёдра шире, её мокрая, горячая плоть трётся о носок туфли — неловко сначала, потом быстрее, жаднее. Я вижу, как её пизда скользит по лаку, как влага пачкает туфлю, оставляет блестящие следы, как бёдра напрягаются, дрожат от усилий. Она дышит тяжело, рот приоткрыт, стоны вырываются — тихие, хриплые, почти жалобные. Инстинктивно она хватается за мою ногу — пальцы впиваются в кожу выше туфли, цепляются крепко, чтобы тереться ещё сильнее. Я давлю носком сильнее, втираю его между её губ, чувствую, как она дергается, как клитор цепляется за край туфли.
— Давай, шлюха, шевелись, — говорю я, ухмыляясь, и она трётся ещё быстрее, лицо краснеет сильнее, пот стекает по шее, грудь колышется, соски торчат. Это унизительно, грязно, и мне нравится смотреть, как она себя доводит, как теряет остатки гордости ради меня. Наконец она кончает — тело содрогается, и она всхлипывает, тихо, сдавленно, почти неслышно, но я вижу, как её выгибает, как она падает в это.
— Какая же ты мразь, — говорю я ей с каким-то восхищением, голос ленивый, но резкий. — Полная извращенка! Смотри, шлюха, как ты испачкала мою туфлю. Вычисти её до блеска, дрян. — Люда, только что расслабленная после оргазма, ещё не пришла в себя — тело мягкое, дыхание рваное, глаза мутные. Она медлит, и я бью её пощёчиной — хлёстко, ладонь горит, щека алеет. Она вздрагивает, падает на пол, руки упираются в паркет, и начинает усердно облизывать мою туфлю.
Я сижу, вытянув ногу, смотрю сверху. Она наклоняется, язык — розовый, сырой — скользит по лаку, чистит носок, где её собственная влага оставила липкие пятна. Она трудится жадно, но неуклюже, слюна течёт по туфле, смешивается с грязью, пот катится с её лба, волосы липнут к лицу. Я вижу, как она кривится от вкуса, но не бросает — язык ходит кругами, убирает каждый след, туфля начинает сверкать.
— Подошву тоже, тварь, — приказываю я, поднимаю ногу выше, показываю ей грязный низ. Она тянется, губы цепляются за низ, язык скребёт по рытвинам, собирает пыль и мелкий сор с пола, лицо искажается, но она вылизывает, давится, хочет угодить.
— А теперь каблук отсоси, — говорю я, голос твёрдый, злой. Опускаю ногу, каблук — тонкий, ещё сырой от её зада — упирается ей в губы. Она открывает рот, обхватывает его, сосёт — неуклюже, зубы цепляют металл, слюна стекает по подбородку, она кашляет, но втягивает глубже, пока каблук не достаёт до горла. Я смотрю, как она трудится, как её губы сжимаются вокруг него, и это меня заводит — её унижение, её грязь, то, что она делает это для меня.
— Любишь грязь, да, извращенка? — говорю я, голос хрипит, насмешка сквозит в каждом слове. И вдруг мысль пронзает меня — резкая, как игла, сердце замирает, на миг перестаёт биться. Неужели я могу это сделать с ней? Неужели? Нет... да, чёрт возьми, да! Внутри всё сжимается, но я не даю себе отступить. Хватаю её за волосы — пальцы захватывают волосы в клок, тяну резко, сильно.
— Ну-ка, пошли со мной, быстро, — рычу я и тащу её в ванную, она спотыкается, ползёт за мной на коленях, а я иду, не оглядываясь, каблуки стучат по полу, похоть и злость гонят меня вперёд.
— Залезай! — указываю я на ванну, голос режет, не терпит возражений. Она лезет внутрь, неловко, колени скользят по эмали, я влезаю следом,
Госпожа. Исповедь (часть 1)