с темными волосками — блестела под светом лампы. Шарик ткнулся своим членом — толстым, собачьим, красноватым и скользким — прямо туда, и она застонала, громко, срываясь на крик. Он пыхтел, толкался, его хвост мотался, как флаг, а шерсть прилипала к ее потной спине.
Матроскин, котяра хитрый, подлез спереди, его кошачий член — маленький, колючий, но твердый — снова высунулся из шерсти. Он лапами уперся ей в щеки, ткнулся в рот, и она обхватила его губами, уже не сопротивляясь. Ее язык заскользил по нему, и Матроскин замурлыкал, двигаясь быстро, как будто сметану вылизывал. Ее стоны глохли в горле, заглушенные его членом, а слюна текла по подбородку, капая на ковер.
Они ебали ее снова — Шарик в пизду, Матроскин в рот, — и студия опять наполнилась звуками: влажным шлепаньем, собачьим сопением и кошачьим мурлыканьем. Мама Дяди Федора извивалась между ними, ее тело дрожало, пот стекал по спине, а сиськи мотались в такт их толчкам. Шарик рычал:
— Лучше зайца!
А Матроскин поддакивал:
— Это тебе не молоко доить, это искусство!
И тут в дверь постучали. Громко, настойчиво, как будто кто-то с посылкой пришел. Это был Печкин, почтальон местный, в своей ушанке и с сумкой через плечо. Он тащил здоровую коробку, которую Дядя Федор заказал из города — то ли удочки новые, то ли фотоаппарат для Шарика. Печкин постучал раз, другой, но никто не открыл — в доме было слишком шумно от стонов, пыхтения и шлепков. Он нахмурился, поправил ушанку и пробормотал:
— Это что ж такое творится? Я им посылку принес, а они там… безобразие какое-то!
Но любопытство взяло верх. Печкин приставил глаз к щели в окне, где занавеска чуть отъехала, и замер. А там — мама Дяди Федора на четвереньках, ее сиськи болтаются, пизда мокрая, Шарик сзади толкается, а Матроскин спереди ей в рот сует. Печкин аж ушанку сдвинул, глаза вытаращил и шепчет:
— Вот это да! Это ж не по уставу почты!
Но смотрел он, не отрываясь. Его рука сама потянулась к ширинке, и он вытащил свой член — жилистый, старческий, с седыми волосками вокруг. Печкин начал дрочить, медленно, но с азартом, глядя, как Шарик вгоняет себя в маму Дяди Федора, как ее жопа дрожит от каждого толчка, а Матроскин мурлыкает, засовывая свой колючий член ей в горло. Печкин пыхтел, сопел, его рука двигалась быстрее, и он бормотал:
— Это ж надо, какие звери! А я-то думал, они только молоко пьют да зайцев ловят!
Мама Дяди Федора снова кончила — ее тело затряслось, она крикнула, заглушенная Матроскиным, и Шарик зарычал, выплескивая все ей внутрь. Матроскин мяукнул, дернулся, и его сперма брызнула ей на лицо, стекая по щекам. Печкин за окном не выдержал — его член дернулся, и он кончил прямо на стекло, оставив мутное пятно. Он быстро спрятал все обратно, подхватил посылку и пробормотал:
— Ладно, потом зайду. А то без документов такое не вручишь.
И ушел, пошатываясь, а в доме Матроскин с Шариком отвалились от мамы, тяжело дыша. Она села, вытерла лицо рукавом и сказала:
— Ну вы и звери. Но весело, ничего не скажешь.
Шарик уши развесил и ляпнул:
— А Печкин, кажись, видел. Может, его в следующий раз позвать?
Должность