ВНИМАНИЕ! В данном тексте присутствуют сцены жестокости и насилия. Если для вас это не приемлемо, воздержитесь от чтения.
Вот уже почти половина моей истории рассказана. Но мне нужно закончить. Побыстрее закончить все это...
Ноги несли сами — мимо темных кустов, через скрипучую калитку, по ступенькам крыльца. Дверь захлопнулась за спиной с глухим стуком, но я даже не вздрогнула.
Комната встретила меня тишиной. Бабушкины вышивки на стенах, плюшевый мишка на полке — всё было на своих местах. Как будто ничего не случилось.
Я не стала включать свет. Не сняла липкую от спермы майку, не вытерла засохшие полосы на бёдрах. Просто дошла до кровати и упала лицом в подушку.
Слёзы текли сами — тихие, безрыданые. Время расплылось, как акварель в воде. Может, я уснула. Может, просто отключилась. Но мир наконец перестал существовать, и это было единственным облегчением.
Я очнулась, когда за окном уже сгущались сумерки. Бабушка скоро должна была вернуться — нужно было что-то делать.
Попыталась сесть — и тут же скривилась от боли. Задница горела, будто её прожгли раскалённым железом.
Сбросила с себя грязную одежду. Хотела пойти в летний душ во дворе, но страх сковал меня — а вдруг он ещё там? Вдруг увидит?
Взяла бутылку с холодной водой, намочила тряпку. Вода стекала по телу, смывая следы его спермы, но я знала — по-настоящему ничего уже не смоешь. Пальцы дрожали, когда я коснулась тканью своей задницы — дырка была приоткрыта, слегка кровоточила.
Надела кофту с длинными рукавами — хоть как-то скрыть синяки на руках.
Причесалась. Увидела в зеркале на шее темнеющую полосу.
Нашла старый шарф, плотно обмотала его вокруг шеи.
Когда бабушка приехала, я сказала, что у меня болит горло.
— Ой, деточка! — она всполошилась, но я как-то нашла в себе силы успокоить её. Голос звучал ровно, будто это говорил кто-то другой. — Ничего страшного, просто немного простудилась.
Бабушка приготовила ужин. Я ела механически, не чувствуя вкуса, потом сразу легла в кровать.
Тело ныло, но хуже всего было внутри — будто кто-то выжег всё, что там было раньше.
Той веселой девочки, которой я была с утра уже не было.
Ночь. Я проснулась в поту, сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Перед глазами снова мелькали те ужасные картины - его руки, его смех, боль... Все вернулось, будто это происходило прямо сейчас, в этой темной комнате.
Он сказал прийти снова.
"Как я могу пойти?" - пронеслось в голове. Но тут же другая мысль: "А как я могу не пойти?"
Я представляла, как рассказываю бабушке. Видела ее испуганные глаза, дрожащие руки. Нет, это невозможно.
Полиция? Боже... Мысли о том, как придется все описывать, показывать следы, видеть эти оценивающие взгляды - от одного этого хотелось умереть.
Но вдруг... Что-то изменилось. В этом хаосе страха и стыда появилось новое чувство.
В темноте комнаты я вдруг вспомнила тот момент, когда его грубая рука заставляла мою ладонь тереть между ног. И что произошло после этого...
Я замерла, прислушиваясь к себе. Бабушка тихо посапывала за стенкой. Рука медленно скользнула ниже.
Один раз. Два. Три...
Неожиданно стало легче. Приятнее. Я не могла остановиться, даже когда волны удовольствия начали накатывать все сильнее. Впилась зубами в одеяло, чтобы не застонать, тело выгнулось в судороге - и наступила разрядка.
А потом - сразу же, как удар:
"Я правда извращенка".
Горло сжалось так сильно, что невозможно было дышать. Слезы? Нет, они, кажется, закончились. Осталось только это гнетущее осознание:
"Я кончила. От того, что он сделал. Кто я после этого?"
Утро. Солнечные блики на скатерти. Бабушка поставила передо мной тарелку с омлетом — я вяло ковырялась вилкой, размазывая желток.
Раззадоренная баба