буду приезжать." Она вытерла щёку рукавом, встала, принесла свёрток — шерстяные носки, связанные её руками, тёмно-синие, чуть колючие: "Бери, Женя, ноги мёрзнуть будут. И пиши иногда, старухе в радость будет."
Утро пришло серое, холодное. Она сварила ему кофе, завернула бутерброды с колбасой в газету "Правда, " и стояла у двери, пока он собирал рюкзак — учебники, свитер, её носки. Он завязал шнурки, шагнул к ней, обнял — её тело было тёплым, пахло мылом, холодцом, её теплом, — и шепнул: "До свидания, Галина Ивановна." Она кивнула, сжала губы: "Иди, Женя, не опоздай. И береги себя." Он ушёл, дверь хлопнула, и она осталась одна, глядя на ветку сосны, что он оставил. Она не заплакала — села за стол, взяла рюмку наливки, выпила за него, и улыбнулась про себя.
Женя уехал в Ленинград, писал ей раз в три месяца — про практику, про холод, как носит её носки. Она отвечала коротко, на тетрадных листах: "Женя, борщ варила, приезжай." Он приезжал — раз в полгода, на выходные, спал с ней на том же диване, и они говорили о прошлом, смеялись. К 1993-му он завёл девушку, женился в 1995-м, родилась дочь. Но он не забыл — та комната, её запах, её тепло остались с ним навсегда. Иногда, проходя мимо панельных домов, он вспоминал свою первую женщину, её борщ, её носки, тело, секс, и улыбался тихо, не рассказывая никому.
второе открытие взрослой жизни.